Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель (страница 3)

Я попробую.

Сегодня на завтрак я съела кашу и не запланировала ничего важного до обеда.

Пока не развалилась. Пока не заржавела. Пока просто сижу и смотрю, как закипает чайник.

В этом что-то есть.

-–

Котофей рекомендует:

Знаете, чем хороши кошки? Мы не пытаемся быть полезными. Нас не волнует, нужны ли мы миру. Мы просто есть – тёплые, пушистые, иногда наглые. Мир сам решает, нужны мы ему или нет.

Яге стоило бы поучиться у кошек. Хотя бы иногда.

Лежать на солнце. Не отвечать на письма. Смотреть в стену без мысли в голове. Не знать, не уметь, не хотеть.

Это не лень. Это – подзарядка.

Даже у вечного двигателя бывает техобслуживание. А Яга – не вечный двигатель. Она просто женщина, которая слишком долго думала, что обязана двигать мир.

Мир, между прочим, неплохо двигается сам. Иногда даже быстрее, чем когда его толкают.

Мяу.

-–

В дверь постучали второй раз – настойчивее.

Агата допила чай, поправила фартук и пошла открывать.

На пороге стояла женщина. Не молодая, не старая. С лицом человека, который давно перестал ждать чуда, но ещё не научился жить без надежды. В руках она держала свёрток.

– Яга, – сказала женщина. – Меня зовут Елена. У меня нет к вам вопроса. У меня есть… то, что некуда деть.

Она развернула ткань.

На свет появилась крошечная, искусно сплетённая из берёсты колыбелька. Пустая.

– Моя дочь прожила три часа, – сказала Елена. – Ей не нужна была колыбель. Но я не могу её выбросить. И не могу оставить себе – каждый раз, когда вижу, внутри что-то обрывается. Скажите, что мне делать.

Агата смотрела на колыбель. Потом на женщину. Потом на свои руки, которые уже тянулись принять эту ношу.

Она не знала правильных слов.

Она знала только, что можно просто взять.

– Заходи, – сказала она. – Чай будешь?

Женщина кивнула.

Дверь закрылась.

За окном всё так же моросило. Внутри начиналась работа.

-–

Конец Пролога.

Начало книги.

Глава 1.

Колыбель, в которой никто не спал.

Елена сидела на краю лавки – ровно настолько, чтобы не упасть, но и не позволить себе опереться на спинку. Спина прямая, плечи сведены, пальцы вцепились в чашку так, будто чашка – последнее, что держит её в этой реальности.

Агата разливала чай медленно. Не потому, что хотела казаться спокойной. Просто поняла: сейчас любое лишнее движение – и женщина сломается. Не заплачет – сломается. С тихим, сухим треском, как старая ветка под первым снегом.

– Три часа, – сказала Елена. Голос ровный, будто диктует сводку погоды. – Я держала её на руках. Она была тёплая. Дышала. Открыла глаза один раз. Серые. У меня тоже серые. Я думала: «Вот она, я её вижу, всё будет хорошо». А потом врач сказал: «Остановка сердца». И я перестала слышать. Не на минуту – на три года. Я только недавно поняла, что оглохла.

– А сейчас? – спросила Агата.

– Сейчас я слышу слишком много. Каждое слово. Каждое «забудь, роди другого». Каждое «у тебя же есть ещё дети». Каждое «сколько можно себя хоронить». Я слышу, как они хотят мне помочь. И мне хочется кричать: «Не помогайте! Не надо меня спасать! Я не хочу забывать!»

Она замолчала. Чашка в её руках дрожала мелкой, едва заметной дрожью.

– Муж сказал: «Ты убиваешь нашу семью своей памятью». Он не злой. Он просто не знает, как вытащить меня из этого. Я сама не знаю. Но я не хочу, чтобы меня вытаскивали. Я хочу, чтобы кто-то просто… сел рядом. В эту яму. И не говорил, что пора выбираться.

Агата молчала долго. Котофей, дремавший на печи, приоткрыл глаз, оценил обстановку и решил не вмешиваться. Григорий затих за вениками – даже он понимал, когда нужно исчезнуть.

– Я никогда не рассказывала тебе про Зою, – сказала Агата. – Не ту Зою, которая сейчас приезжает к нам по выходным и разбрасывает носки по всей избе. Первую.

Елена подняла глаза.

– Первую?

– Я была молодая. Глупая. Думала, что если очень хотеть ребёнка, то Бог или судьба, или просто везение обязаны дать его тебе целым. Я не знала, что дети могут… не получиться. Врачебная ошибка, сказали. Слово какое-то. Я его забыла. А девочку – не забыла.

Агата говорила спокойно, будто читала старую, много раз перечитанную книгу. Только пальцы на заварочном чайнике побелели.

– Я не плакала. Я не разрешила себе. У меня был Гвидон, у меня была обязанность быть сильной, у меня была вера в то, что если я раздавлю эту боль внутри себя, она перестанет существовать. Я зачала Зою через полгода – в ярости, в вызове, в желании доказать, что жизнь сильнее смерти. И она родилась. Живая, орущая, бешеная. Я думала: «Всё, я победила».

– А потом?

– А потом Зое исполнилось пять, и я впервые увидела её спящей. И поняла, что та, первая, никогда не спала в колыбели. Что я не дала ей даже этого. Я закопала её внутри себя так глубоко, что тридцать лет не находила могилы.

Елена молчала. Чашка в её руках перестала дрожать.

– И что вы сделали? – спросила она.

– Ничего. Ещё двадцать лет ничего не делала. А потом пришла женщина с пустой колыбелью. И я поняла: если я сейчас не научусь быть рядом с чужой болью, не сбегая в спасательство, – я никогда не научусь быть рядом со своей.

Она встала, подошла к полке, взяла ту самую берестяную колыбельку, которую Елена поставила у порога.

– Знаешь, что это? – спросила она.

– Моя нелепость. Моя глупость. Моя несданная посуда.

– Это – место.

– Место?

– У любви нет адреса, – сказала Агата. – Когда рождается ребёнок, ты готовишь ему колыбель. Не потому, что он будет в ней спать всю жизнь. А потому, что ему нужно место. Твоей дочери негде было спать. Но это не значит, что ей не нужно место. Ему нужно. Тебе нужно. Этой любви, которая уже была, но осталась без адресата.

Она поставила колыбельку на стол, между собой и Еленой.

– Что мне с ней делать? – прошептала Елена.

– Для начала – перестать прятать. Поставь её на видное место. Не как памятник. Как напоминание: у этой любви есть форма. Она не исчезла, она просто… свернулась, как спящий котёнок. Дай ей проснуться.

– Муж не поймёт.

– Муж боится твоей боли, потому что не знает, как к ней подступиться. Он думает, что боль – это болезнь. А это – орган. Ты не вырезаешь сердце, когда оно болит. Ты учишься с ним жить.

Елена смотрела на колыбельку. Долго. Потом медленно, очень медленно провела пальцем по краю.

– Она красивая, – сказала она. – Я сама плела. Три месяца. Думала, успею.