Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель (страница 2)

– Тогда разреши.

– Что?

– Себе. Быть. Не знать. Не уметь. Не колдовать. Просто сидеть и смотреть в окно, пока чайник закипает, и не бежать никому на помощь.

Агата молчала долго. Гладила дочь по голове, перебирала пряди.

– А если я привыкну? – спросила она. – И не захочу возвращаться?

– А зачем возвращаться туда, где тебе было плохо? – удивилась Злата. – Ты не вещь, которую забыли на полке. Ты – лес. Лес не возвращается в прошлую весну. Он просто живёт эту.

-–

К вечеру Агата всё-таки вышла в сад.

Не работать – просто пройтись. Ноги сами принесли к старой рябине, под которой прошлой весной она закопала пустую колыбель. Дерево принялось, вымахало уже по плечо, ветки тянулись к солнцу неровно, но упрямо.

Она присела на корточки, провела рукой по земле.

– Я не знаю, что сажать, – сказала она вслух. – Всё посадила. Всё вырастила. Дети выросли. Сад цветёт. Клиенты приходят и уходят. Муж рядом. Кот мурлычет. Чего ещё надо?

Земля молчала.

– Наверное, ничего, – ответила она сама себе. – Наверное, надо просто перестать требовать от жизни, чтобы она ещё что-то дала. И начать замечать, что она уже дала.

Она посидела ещё немного. Потом встала, отряхнула подол и пошла в избу.

На пороге обернулась.

Рябина стояла тихая, тёмная, в вечернем сумраке.

– Я ещё вернусь, – сказала Агата. – Не сейчас.

-–

Ночью ей приснилась Зоя.

Маленькая, лет пяти, с вечно разбитыми коленками и вечно растрёпанными косичками. Она сидела на полу среди разбросанных игрушек и самозабвенно рисовала – не на бумаге, на стене.

– Козочка, – позвала Агата во сне. – Что ты делаешь?

– Рисую маму, – сказала девочка, не оборачиваясь. – У неё сегодня нет лица.

Агата подошла ближе. На стене разноцветными мелками была нарисована женщина в фартуке. Без лица.

– Почему без лица?

– Потому что ты его куда-то дела, – вздохнула Зоя. – Ищешь, наверное. Потеряла в своих взрослых делах. Найдёшь – дорисуем.

Она проснулась от собственного всхлипа.

В избе было темно. Котофей, почуяв неладное, запрыгнул на кровать, ткнулся мокрым носом в щеку.

– Опять?

– Опять.

– Страшный сон?

– Нет. Просто сон.

Кот помолчал. Потом улёгся у неё на груди, тяжело, по-хозяйски.

– Знаешь, – сказал он в темноту, – когда я был маленьким котёнком, я думал, что взрослые всё знают. Потом вырос и понял: они просто лучше притворяются. А настоящая мудрость – это когда перестаёшь притворяться. И разрешаешь себе не знать. Не уметь. Не справляться.

– И что тогда?

– А тогда приходят другие люди. Которые тоже не знают, не умеют, не справляются. И вы сидите вместе в этой куче незнания, как котята в коробке. И это… уютно.

Агата погладила его по спине.

– Ты сегодня философ.

– Я сегодня выспался. Мышь-оборотень всё-таки успокоилась и перестала бегать.

– И чем дело кончилось?

– Я её переварил. Она была вкусная. Мораль: любой страх можно переварить, если хорошо прожевать.

Агата усмехнулась.

За окном занимался рассвет. Серый, скучный, без обещаний.

Она полежала ещё немного, потом встала, накинула фартук, подошла к печи.

Чайник был пуст. Она налила свежей воды, поставила на огонь.

– Котофей.

– Мяу.

– Сегодня приходят люди?

– Двое. Женщина с колыбелью и мужчина, у которого умер сын. Я их записал на утро и на вечер.

Агата кивнула. Помолчала.

– Я не знаю, что им сказать.

– Скажи правду, – зевнул кот. – Что ты тоже не знаешь. Что никто не знает. Но вы можете не знать вместе.

– Это поможет?

– Иногда это единственное, что помогает.

Чайник закипел.

Агата сняла его с огня, заварила свежий чай.

В дверь постучали.

-–

Методическая врезка.

Дневник Яги. Запись №842.

Злата сказала: «Ты не вещь, которую забыли на полке».

Я думала об этом весь день. О том, как легко я превращаю себя в функцию. «Я – та, кто лечит». «Я – та, кто держит». «Я – та, кто знает». И так трудно – просто быть. Без функции, без задачи, без роли.

В йога-сутрах это называется кайвалья. Обычно переводят как «освобождение». Но сегодня я думаю, что это – возвращение в исходное состояние. Не в то, каким ты был в детстве. А в то, каким ты был до того, как тебя научили, что ты должен быть кем-то.

До того, как я стала Ягой, я была просто Агатой. Не знающей, не умеющей, не спасающей. Просто девочкой, которая смотрела на облака и придумывала им имена.

Может быть, освобождение – это разрешить себе снова стать той девочкой.

Не навсегда. На час. На пять минут. На столько, сколько нужно, чтобы чайник закипел.