Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель (страница 1)

Марина Баранцева

Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель

Пролог.

Утро, в котором Агата забыла, как колдовать.

Чайник закипел в шесть утра.

Не потому, что Агата встала с рассветом, полная мудрых мыслей и планов на день. А потому, что забыла его выключить с вечера. Вода выкипела почти до дна, носик плевался паром, а на дне чайника белел накипью новый, ещё не родившийся слой утренней горечи.

– Чёрт, – сказала Агата, обжигая пальцы о заварку.

За окном моросило. Не дождь – так, кисейная муть, от которой лес выглядел неумытым, а настроение – безнадёжно испорченным.

Она поставила чайник остывать и уставилась в стену.

Ни одной мысли.

Ни одной.

Обычно в это время её голова уже гудела, как улей: Злату разбудить, Филину напомнить про завтрак, Гвидону – про совет старейшин, клиентке Веронике ответить, можно ли перенести консультацию, у Козочки вчера был тяжёлый день, надо спросить, не приснилось ли ей что плохое…

Сегодня голова молчала.

Пусто. Бело. Как чистый лист, на который страшно ставить первую букву.

Агата посидела ещё пять минут, потом встала, подошла к зеркалу и честно попыталась вспомнить хоть одно заклинание.

– Курьи ноги, почешите пятки…

Нет. Это не то. Это для непогоды.

– Ступа, ступа, не скрипи на стуже…

Боже, какая чушь.

– Яга есть Яга, где помело – там и свет…

Она замолчала. Зеркало молчало в ответ. Обычно в нём хотя бы Тень появлялась, язвила, задиралась. Сегодня Тени тоже не было. То ли проспала, то ли ей, как и всем, надоело.

– Кто я? – спросила Агата у своего отражения. – Только без сказок.

Отражение вздохнуло. У него был усталый, синюшный вид.

– Агата, – сказало оно. – Пятьдесят два года. Женщина. Мать. Жена. Травница. Гадалка. Бывшая Баба-Яга, ныне – неопознанный объект.

– Неопознанный?

– Сама посмотри. Фартук надела? Надела. Волосы убрала? Убрала. Руки на месте. Ноги на месте. А Яги – нет. Как корова языком слизала.

Агата потрогала лицо. Пальцы встретили привычные морщины, привычную сухость кожи. Лицо было на месте. Яги не было.

– Может, она в ступе? – с надеждой спросила она.

– Ступа третью неделю без движения стоит. Пауки в ней гнездо свили, – напомнило отражение. – Ягуны-паучки. Мелкие, шустрые. Вчера Козочка хотела полетать, а они из ступы как прыснут – она с крыльца кубарем.

Агата поморщилась. Надо бы выселить пауков. Но для этого надо колдовать. А для колдовства надо быть Ягой. Замкнутый круг.

– Сходи к Котофею, – посоветовало отражение. – Он хоть и котяра наглый, но иногда дельное говорит.

– Он спит ещё.

– Не сплю, – раздалось с печи. – Но притворялся, потому что ты утром всегда суетишься, а суета мешает досматривать сон про мышь-оборотня. Очень драматичный сон, между прочим. Она сначала была мышью, потом превратилась в сыр, я её съел, а она внутри меня снова стала мышью и начала бегать. Я проснулся в холодном поту.

– Котофей.

– Я слушаю.

– Я забыла, как колдовать.

Кот приоткрыл один глаз.

– А ты попробуй не колдовать.

– Что?

– Ну, не колдуй. Вообще. День. Два. Неделю. Посмотри, что будет.

– Лес рухнет.

– Лес стоял до тебя и простоит после. Клиенты разбегутся? Не разбегутся, ты им нужна не как автомат по выдаче прогнозов, а как… – кот замялся, подбирая слово. – Ну, как скамейка. На которую можно присесть, когда ноги не держат.

– Скамейка?

– Скамейка не лечит переломы. Но даёт передышку. Ты сейчас – передышка. Сама себе. Побудь ей.

Агата хотела возразить, но не нашлась.

Она налила себе холодного чаю (заваривать новый было лень), села в кресло и уставилась в окно.

За окном моросило.

Внутри – тоже.

-–

– Мам, ты заболела?

Злата стояла в дверях, кутаясь в огромный Гвидонов свитер. Ей было пятнадцать, и она всё ещё не умела громко входить в комнаты. Просто появлялась – бесшумно, как лесная тень.

– Нет, – сказала Агата. – А что?

– Ты сидишь. И ничего не делаешь. Это подозрительно.

– Я думаю.

– О чём?

Агата посмотрела на дочь. Худенькая, длинная, с волосами, которые вечно лезли в глаза и которые она вечно забывала убирать. Взрослая уже. Почти.

– Я думаю, – медленно сказала Агата, – что всю жизнь училась быть нужной. А теперь не знаю, как быть просто… здесь.

Злата подошла ближе, села на пол у её ног, положила голову на колени. Как в детстве. Только тогда это был жест усталости от мира, а сейчас – жест усталости от материнской непонятности.

– А ты не будь нужной, – сказала она в складки фартука. – Ты просто будь.

– Это одно и то же?

– Нет. Нужная – это про других. Быть – это про себя. Тебе же не надо, чтобы тебя кто-то ел, чтобы понять, что ты – хлеб.

Агата улыбнулась.

– Откуда ты такая взялась?

Злата подняла голову, посмотрела серьёзно.

– Из тебя. Только ты почему-то думаешь, что я выросла вопреки. А я выросла благодаря. Ты мне разрешала быть собой, даже когда самой было страшно. А себе – не разрешаешь. Глупо, мам.

– Глупо, – согласилась Агата.