Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Агата. Возрождение. Книга вторая (страница 3)
В избушке на курьих ножках пахло пыльцой бессмертника, сушёной жабьей кожей и… антисептиком. Баба-Яга, костяной ногой подпирая печь, пыталась сварить зелье забвения. Оно упорно получалось похожим на невкусный компот.
«Чёрт! Опять!» – рявкнула она, и её голос, привыкший скрипеть, как несмазанная дверь, на секунду сорвался на что-то тонкое, почти детское. Она поморщилась.
Поймала своё отражение в магическом кристалле-шарлатане (он обычно показывал погоду в Тмутаракани, но сейчас был потухшим). Лицо в морщинах, нос крючком, космы седых волос. Но глаза… глаза были большие, серые и очень испуганные. Не её глаза. Не глаза Яги.
Вспышка.
Белый потолок с трещиной в форме дракона. Гул голосов. Запах лекарств. И чей-то плач.
«Глючит что-то», – проворчала Яга, тряхнула головой. Из-за печи вылез кот. Не абы кто, а Котофей Игнатьич, существо упитанное, в шрамах и с философским взглядом. Он умел ходить сквозь стены обоих миров, потому что, как он сам говорил, «границы – для собак и тех, кто боится».
– Что, опять «компот»? – лениво спросил кот, облизывая лапу. – Может, хватит забывать? А то у нас тут уже леший от твоих амнезийных волн в берлоге на ушах стоит.
– Молчать, животина! – зашипела Яга, но без злобы. Кот был единственным, с кем она могла не скрипеть.
Она вышла «проветриться» – села в ступу и пролетела над лесом. А ниже… ниже вместо привычных болот и чащоб мелькали странные картинки. Прямая асфальтовая лента («Река из чёрного камня», – подумала Яга), яркие коробки домов («Избы-небоскрёбы»), люди в одинаковых синих одеждах.
Вспышка.
Девочка, Агата, лет одиннадцати. Она рисует в школьном учебнике по биологии. Рисует лес на полях, избушку на странице про анатомию. Учительница, миссис Док, кричит: «Агата! Ты снова в своих фантазиях! Мир – это правила, а не твои каракули!» Одноклассники смеются. Мир сжимается до размера спичечного коробка. Больно.
Яга так дёрнулась, что ступа едва не перевернулась. «Кто такая Агата?» – стучало в висках. А в ушах звенел смех, тот самый, школьный.
Вернувшись, она нашла у своей избушки гостя. Не витязя, а парня в потрёпанной больничной робе с номерком на запястье. Он спокойно разговаривал с забором из черепов, и те, вместо того чтобы пугать, вежливо кивали.
– Ты, – сказала Яга, опускаясь. – Пациент из палаты №7. Или… путник, заблудившийся в снах?
– Можно и так, и эдак, – улыбнулся парень. Его звали Лёва. – Я тут, потому что мой мир – серая палата, капельница и тишина. А твой – хоть и страшненький, но живой. Я сюда сбегаю. Как и ты когда-то сбежала.
– Я никуда не сбегала! Я здесь хозяйка!
Вспышка.
Подростковая комната. Агата, теперь уже лет пятнадцати, завела блог «Сказки для особого восприятия». Её читают единицы. Мама с папой говорят на кухне: «Надо быть реалистами. Психолог сказал, это уход от реальности. Надо лечить». Слово «лечить» звучало как «стереть». Страшно.
– Лечить… – прошептала Яга, глядя на свои руки-когти. – Они хотели стереть. А я… я создала ластик побольше. Создала целый мир, где странность – это сила. Где я – не Агата-тихоня, а Яга – костяная нога, всем назло!
Лёва кивнул. Он понял. Его мир тоже был побегом – от болезни, от одиночества. Они сидели на крыльце, Котофей мурлыкал на коленях у Яги, и она рассказывала. Вернее, вспоминала. Как «река из чёрного камня» была дорогой из больницы, «избы-небоскрёбы» – палатами, а Леший и Кикимора – олицетворением страхов и боли.
– Я не могу это всё просто взять и разрушить, – сказала уже почти Агата, глядя на свой лес. – Здесь мои страхи стали существами, моя боль – болотом, а моя злость – этой самой костяной ногой. Это же часть меня.
– А кто сказал, что нужно разрушать? – спросил Лёва. – Может, нужно просто… провести мосты? Показать этому миру, что там, за его границами, есть не только боль и страх.
А там – что здесь есть не только побег, но и дом.
И они начали «строить мосты». Это было эпично.
Яга-Агата, с постепенно выпрямляющейся спиной, повела свою нечисть на «великое соединение». Кикимора, оказалось, обожает раскладывать вещи по полочкам – её назначили главной по порядку в палате. Леший, с его знанием каждого кустика, идеально вписался в роль санитара, который всегда знает, где что лежит. А стук «костяной ноги» превратился в чёткий, уверенный шаг Агаты по больничному линолеуму.
Мир больницы наполнился лёгким безумием и теплом. В палатах зацвели папоротники (подарок от болотных духов), а в сказочном лесу появилась «комната спокойствия» – точная копия уютного больничного уголка с книгами и чаем, где любое сказочное существо могло просто посидеть в тишине.
Баба-Яга окончательно прозрела, глядя в больничное зеркало. Морщины разгладились, нос выпрямился, остались только эти большие, серые, но уже не испуганные, а мудрые глаза девочки Агаты, которая прошла сквозь два мира.
– Так кто же я? – спросила она у своего отражения.
Из-за её ноги протёрся Котофей, материализовавшись прямо из-под тумбочки.
– Вы, – сказал кот, запрыгивая ей на плечо, – та, кто варит не зелье забвения, а бульон из реальности. С двумя мира́ми, по вкусу. Немного горьковато, но наваристо. И теперь в нём есть место и для страха, и для храбрости, и для больницы, и для избушки. Главное – не пересоли.
Агата улыбнулась. Она больше не выбирала между мирами. Она была их хозяйкой. И мостом между ними. А где-то в палате №7 Лёва рисовал в своём блокноте избушку на курьих ножках, которая уверенно стояла на зелёной лужайке перед самым обыкновенным, но отчего-то ставшим чудесным, городским домом.
Один за всех и …всё…
Когда переписка стала историей
…Дружба не умерла от ссоры. Она иссякла. По капле, по смс, по несостоявшейся встрече. Это случилось примерно пятнадцать лет назад. Не вдруг. Не из-за громкого скандала. Просто в какой-то момент общие темы кончились, как запас воды в колодце после долгого засушливого лета.
Новости стали сводиться к формальному «Как дела? – Нормально. А у тебя? – Тоже». Встречи, которые когда-то длились сутками, превратились в ежегодные двухчасовые посиделки в кафе. И даже там они ловили себя на мысли, что говорят не как четыре мушкетёра, связанные кровью и духом, а как четыре случайные знакомые на неловком свидании вслепую. Вместо смеха до слёз – вежливые улыбки. Вместо разговоров по душам – безопасный обмен фактами: дети, работа, ремонт, здоровье. Они прилежно жевали салаты и делали вид, что им интересно, но в воздухе висело одно общее, не озвученное признание: им уже нечего сказать.
Они разошлись не по враждующим лагерям, а по разным планетам. Общая орбита, на которой они вращались столько лет, распалась под тяжестью своих, взрослых гравитаций. Последний общий чат в соцсети тихо заснул, как зимний медведь. Поздравления с днём рождения превратились в смайлики, а потом и в пустоту уведомлений. Дороги разошлись. Без ярости, без слёз, почти беззвучно. Как будто их великий девиз «Один за всех» растворился в практичном, взрослом воздухе, где у каждого хватало своих битв, чтобы тратить силы на поддержание старого фронта.
Весть и похороны, на которых встретились чужие люди
Весть пришла, как удар под дых. Ольга. Атос. Генерал. Та, что была самой сильной, самой умной, самой несгибаемой. Не справилась. С чем-то внутри. С чёрной бездной, которая иногда приходит к самым ярким. Она ушла. Сама.
На похороны пришли все трое оставшихся. Стояли у гроба, не узнавая друг друга. Нет, черты лиц были теми же, но всё остальное – чужим. Наталья (Портос) – в строгом дорогом пальто, с холодноватым, профессионально-соболезнующим выражением лица, будто на деловой встрече. Ольга-фотограф (Арамис) – всё такая же хрупкая, но с пустым, отстранённым взглядом, будто наблюдала за происходящим через толстое стекло объектива. Агата ловила себя на том, что разглядывает их как экспонаты в музее собственной прошлой жизни. «У Натальи появилась родинка на шее. Интересно, когда? Ольга… кажется, она пьёт что-то серьёзное от тревоги. По глазам видно. А они смотрят на меня и видят что? Полную женщину в немодном плаще. Бабку. Бывшую подругу, которая теперь чужая».
На поминках царила жуткая, густая неловкость. Они сидели за одним столом, но между ними лежала не просто пропасть – целая геологическая эра молчания и разных жизней.
– Как дети? – спросила Наталья, отодвигая тарелку с холодным холодецом.
– Нормально. Учатся. А у тебя? – ответила Агата, чувствуя фальшь в собственном голосе.
– Дочь в Москву уехала. Муж… ну, ты знаешь, свои дела.
Ольга-фотограф молча курила у окна, даже не пытаясь встроиться в этот жалкий диалог.
И тут Наталья вдруг сказала, с горькой, кривой усмешкой:
– Помнишь, Агатка, как ты на спор с крыши гаража прыгнула? Мы думали, ты ноги сломаешь. А ты отряхнулась и пошла за сигаретами. Безумная была.
Все слабо улыбнулись. Но в этой улыбке не было тепла. Было лишь растерянное недоумение. «Кто эта дура, прыгавшая с гаража? Неужели я?» Они вспоминали не друг друга, а призраков. Весёлую, бесшабашную, глупую девочку, которую когда-то знали. Эту девочку в Агате они ещё как-то смутно узнавали. А вот женщину средних лет с усталыми глазами, прошедшую через свои частые ады и тихие подвиги – эту женщину они не знали. И она не знала их. Их разводы, их взлёты и падения, их внутренние катастрофы, о которых никто уже не кричал в общий чат, – всё это прошло стороной, оставив лишь лёгкий, чуждый шум за толстой стеной.