Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Агата. Возрождение. Книга вторая (страница 4)

Агата поняла самое страшное и самое честное: смерть Ольги не воссоединила их. Она лишь жирной, чёрной линией подчеркнула окончательность распада. Они пришли не как три мушкетёра, потерявшие четвёртого.

Они пришли как три одинокие женщины, каждая – на свою отдельную, частную панихиду по прошлому. Общего, объединяющего горя не получилось. Получилось три отдельных, несовместимых горя, которые даже не попытались слиться в одно.

Они разъехались, даже не договорившись «обязательно связаться». Зачем? Чтобы продолжать этот неловкий, иссякший ритуал – раз в год спрашивать про детей и делать вид, что тебе интересен ответ?

Эпилог: Река, в которую нельзя войти дважды

Теперь, в избушке, Агата смотрела на старое, выцветшее фото. Четыре смеющиеся рожи, сцепившиеся за плечи. Котофей запрыгнул на стол и ткнулся холодным носом в бумагу.

– Ну что, Ягишна? Воскресила дружбу? Нашла потерянный грааль сестринства? – спросил он, и в его голосе слышался знакомый, слегка саркастичный оттенок.

– Нет, – тихо, но твёрдо ответила Агата. – Я нашла нечто иное. Окончательное доказательство. Прошлое – это другая страна. А мы – нелепые, плохо экипированные туристы, которые не только забыли язык, но и утратили карту. Они любят не меня. Они любят (или любили) ту Агату. Ту девчонку. А я уже давно не она. Я – это следы, которые та девчонка оставила на мне, как морщины и шрамы. Они смотрят на меня и ищут её в моих глазах. Не находят. И интерес гаснет.

– Жестко, – заметил кот, умывая лапу. – И, на первый взгляд, безнадёжно.

– Не безнадёжно. Честно, – поправила его Агата, проводя пальцем по пыльной поверхности сундука. – Дружба не обязана длиться вечно. Её срок годности – ровно столько, сколько длится общий путь. Наш путь кончился лет пятнадцать назад. Мы просто были слишком заняты, чтобы заметить момент, когда свернули на разные, не пересекающиеся больше тропы. А когда оглянулись – между нами уже вырос непролазный, буйный лес из других жизней, других забот, других, новых «я».

Она аккуратно, почти с нежностью, положила фото обратно в сундук, на своё законное место среди реликвий.

– Теперь у меня от них осталось только это. Картинка. И благодарность за тогда. И острая, колющая боль за Ольгу. И… странная лёгкость. Я больше не обязана притворяться той «д’Артаньян» для них. Я могу наконец просто быть собой. Бабой-Ягой в своей избушке, со своими радостями и печалями. А они – каждая в своей крепости, со своими.

Котофей мурлыкнул, одобрительно выгнув спину.

– Самые прочные связи, – философски изрёк он, укладываясь калачиком, – иногда оказываются не цепями, а мостами. По которым однажды очень вовремя перешёл. И идти назад по ним – бессмысленно и даже опасно. Они были построены из того, чем вы были. А вы, простите за прямоту, уже давно не те самые брёвна.

Агата кивнула. Она закрыла сундук с прошлым, но не на замок, не на ключ. Просто как очень ценную, но законченную книгу. Книгу, которую иногда – в тихий вечер, под вой ветра в трубе – можно открыть на случайной странице, улыбнуться знакомой, заезженной строчке, вздохнуть и закрыть. Без тени сожаления и без тщетной попытки дописать новую главу.

Потому что героини той книги – те самые четыре мушкетёрши – уже не существуют. Остались лишь их тёплые, размытые, чужие тени. И в этом нет ни трагедии, ни предательства. Есть лишь тихая, суровая и немногословная правда времени. Правда, которая сильнее любой самой красивой сказки о вечной дружбе.

Они были. Это было прекрасно. И этого – достаточно.

СВИДЕТЕЛЬСТВУЮЩЕЕ ПРИСУТСТВИЕ, ИЛИ ПОЧЕМУ ИЗБУШКА ПЕРЕСТАЛА КРУТИТЬСЯ

Была у Бабы-Яги Агаты старая проблема: её избушка вечно вертелась. Не от радости – от тревоги. Стоило в лесу кому-то застонать от горя, как изба поворачивалась к звуку фасадом, дверь сама распахивалась, а Агата уже ставила котёл на огонь, готовясь действовать: варить зелье, давать совет, вмешиваться, спасать.

Но после Возвращения Из-Под-Земли – после той платной клиники, капельниц и разговоров с одержимыми – что-то сломалось в механизме. Вернее, выросло вокруг. Избушка обросла каменным фундаментом, вросла в холм и замерла. Теперь она стояла неподвижно, тяжёлая и молчаливая, как сторожевая башня на краю мира. Сама Агата изменилась. Если раньше она была костлявой и стремительной, как птица, то теперь её движения стали тяжёлыми и плавными, как движение тектонических плит. Она не суетилась. Она занимала пространство. Её взгляд, всегда острый, стал глубоким и принимающим – как вода в колодце, которая не отражает небо, а хранит его в своей темноте.

К ней по-прежнему приходили. Лесная невеста, которую покинул жених, в слезах рухнула на крыльцо:

– Сделай что-нибудь! Верни его! Отумань! Научи, как жить!

Агата сидела на лавке, неподвижная, как и её дом. Она не пошевелилась за зельем. Не заговорила. Она просто смотрела. Её молчание было не пустым – оно было наполненным.

– Я не могу его вернуть, – наконец сказала она, и голос её звучал не скрипуче, а низко, из самой груди. – Но я могу посидеть с тобой в этой тишине, где его нет. Хочешь?

Невеста замерла. Ждала действий, волшебства, а ей предложили разделить пустоту. Она осталась. Они сидели молча. И в этой тишине, под свидетельствующим присутствием Агаты, случилась странная вещь: боль невесты перестала метаться. Она уселась между ними, стала осязаемой. И перестала быть только болью. Она стала просто фактом. «Да, он ушёл. Да, мне невыносимо». Без оценки, без попытки это исправить.

Через час невеста ушла. Не счастливая. Но цельная. Несла свою боль не как хаотичный взрыв, а как узнанный, тяжёлый, но свой груз.

Вот в чём был секрет новой Агаты.

Раньше Баба-Яга Агата была Реактором. Боль клиента → её действие → изменение ситуации.

Теперь она стала Резонатором. Боль клиента → её тихое, полное присутствие → преобразование восприятия боли у клиента.

Кот Котофей, наблюдавший метаморфозу хозяйки, сформулировал это так:

– Раньше ты была как громкий колокол. Всякая беда била в тебя, и ты отвечала гулом совета. Теперь ты – колокольная яма. Глубокое, тихое пространство под колоколом, где звук, падая, обретает объём, длительность и, наконец, смысл. В яму не звонят. В яме звук живёт, пока не услышит сам себя.

История вторая: Отец-медведь, чей сын-медвежонок не хотел учиться рычать и защищать берлогу.

Медведь ревел, сотрясая стропила: «Заставь его! Напугай! Свари зелье послушания!».

Старая Агата, пожалуй, нашла бы кнут или хитрость. Новая – просто кивнула, и даже её кивок был весомым.

– Садись, отец. Расскажи, каким ты его хочешь видеть.

И пока медведь говорил о «силе», «наследстве», «правильном пути», Агата слушала. Не его слова, а пространство между слов – страх отца быть ненужным, ужас перед будущим, в котором его чадо окажется беззащитным.

– Ты очень боишься, – констатировала она, когда медведь выдохся. Голос был ровным, как поверхность озера в безветрие. – Не за него. За себя. За то, что твоя любовь без его успехов станет никому не нужной.

Медведь онемел. Его ярость, как шапка снега с сосны, рухнула внутрь, обнажив голый, дрожащий страх. Никакого зелья не понадобилось. Потому что впервые кто-то увидел не его гнев, а его ужас. И просто признал право этого ужаса на существование. Не пытался его прогнать. Присвоил ему свидетельский статус. Агата не дала ответа. Она вернула медведю его подлинный вопрос, очищенный от рёва.

Как изменилась Агата? Она перестала быть инструментом и стала средой.

      Раньше: Её ум был как острый серп – он срезал проблему, чтобы её рассмотреть.

Теперь: Её сознание – как плодородная почва – оно принимает в себя проблему, чтобы та могла прорасти пониманием.

Раньше: Она боялась тишины и заполняла её словами, зельями, действиями.

Теперь: Её тишина стала самым мощным её зельем. В ней всё устаканивается.

Раньше: Её тело было проводником для энергии, вечно готовым к движению.

Теперь: Её тело – монумент прожитому опыту. Оно не суетится. Оно пребывает. И в этом пребывании – невероятная сила.

«Свидетельствующее присутствие» Агаты – это не пассивность. Это высшая форма активности духа. Это готовность быть человеческим зеркалом, которое не искажает, не украшает и не даёт советов, а лишь возвращает человеку его истинное отражение, каким бы трудным для принятия оно ни было.

Её избушка стоит неподвижно. Потому что центр тяжести сместился внутрь. Ей больше не нужно вертеться, чтобы быть в эпицентре чужой бури. Она стала самим глазом бури – точкой абсолютной тишины и ясности внутри хаоса.

К этой тишине теперь и приходят – не за спасением, а за редкой, почти забытой в шумном лесу возможностью: услышать, наконец, как звучит их собственная душа, когда ей не приходится кричать, чтобы её заметили.

И Агата, Баба-Яга с твёрдым, как камень, сердцем и спокойным, как омут, взглядом, знает: это и есть её новая, окончательная магия. Не действие, а позволение всему быть. И наблюдение за тем, как это «всё», будучи наконец-то увиденным и признанным, начинает меняться само. Без её участия. По своей собственной, наконец-то услышанной, воле.

НЕУНИЧТОЖИМАЯ АТМОСФЕРА ПРИНЯТИЯ, ИЛИ КАК ИЗБУШКА СТАЛА БИОСФЕРОЙ

Атмосфера в избушке Агаты изменилась. Раньше она была функциональной: пахло дымом, травами, настоем намерения. Это был запах работы над проблемой. Теперь же воздух в ней стал самоцелью. Он приобрёл плотность, вкус и вес. Это был воздух, которым не дышали, а питались.