Марина Андреева – Схемы судьбы (1). Инженер его ледяного сердца (страница 1)
Марина Андреева
Схемы судьбы (1). Инженер его ледяного сердца
ГЛАВА 1 Закон сообщающихся сосудов
Мой мир рухнул за шесть часов до того, как я провалилась в другой. Буквально. Я сидела в нашем – нет, уже в его – уютном кафе с панорамными окнами и смотрела, как по мокрому асфальту бегут жёлтые отражения фонарей. В руке – распечатка бронирования. «Райские острова, буungalow на двоих, с 15-го по 30-е». Дата завтрашняя. А ещё одна распечатка, из почты его секретарши, неосторожно пересланной мне вместо отчёта, гласила: «Дорогой, жду не дождусь нашей поездки! Твой развод уже почти готов, правда?»
Алексей, мой Алексей, мой начальник и тайный любовник последних двух лет, вчера целовал меня в макушку и говорил, что едет в скучнейшую командировку в Нижний Новгород «поработать с сетями». Сетями. Я, Александра Воронцова, инженер-проектировщик городских коммуникаций, повелась на каламбур. Я даже пожалела его и испекла шарлотку, которую он, должно быть, скармливал сейчас своему лабрадору, собирая чемоданы на море с законной супругой.
Ирония была столь густой, что ей можно было штукатурить стены. Специалист по водоснабжению и канализации не заметила, что её банально «слили». Как засорившуюся трубу.
Вот только я была не единственным засором в его системе, как выяснилось. За два года я свято верила в его историю про жену-истеричку, брак-пустышку и грядущий развод «буквально вот-вот». Оказывается, «буквально вот-вот» он обещал и другой – той самой секретарше, чью почту я случайно прочла. А, возможно, и не только ей. Я была его московским «филиалом». Удобным, не требующим обязательств, с интеллектуальными беседами после секса и наивной верой в общее будущее. Общая квартира? Убежище от обеих «официальных» жизней. Общие счета? Отличный способ переводить премии. Общие планы? Декорации для моих дурацких снов. Я думала, мы строим дом. Оказалось, я была наёмным прорабом, которого даже не собирались проплачивать по окончании работ.
Я не плакала. Я сидела и считала. Шестьсот сорок три тысячи на совместном счету, которые он, судя по смс от банка, перевёл сегодня утром на карту «для семейных нужд». Два года, три месяца и четырнадцать дней. Три подаренных мне дорогих платья, висящих в шкафу как памятники моей наивности. Я мысленно выстраивала эти цифры в аккуратный столбик, как в смете. Боль отступала, уступая место ледяному, ясному гневу. Я могла рассчитать нагрузку на перекрытие моста, но не смогла вычислить подлость в глазах мужчины, который целый год клялся, что брак пустая формальность.
Мой телефон завибрировал. Сообщение от него: «Саш, вылетаю. Связь может пропадать. Целую. Люблю».
Я посмотрела на эти три слова, потом на распечатку с «буungalow». В голове щёлкнул какой-то тумблер, похожий на звук срабатывающего предохранительного клапана. Всё. Перегрузка. Система отключает эмоции для предотвращения разрушения. Я аккуратно сложила бумажки, выпила остаток холодного капучино, оставила на столе ровно половину суммы по чеку – больше ни копейки его денег – и вышла на улицу. Дождь превратился в противную морось, идеально гармонирующую с моим внутренним состоянием. Нужно было двигаться, куда угодно. Домой? В пустую квартиру, пахнущую его одеколоном и враньём? Нет уж.
Метро «Чистые пруды» встретило меня запахом влажного асфальта, пота и какой-то безнадёжной надежды. Я шла по знакомой плитке, и мой мозг, отчаянно ища точку опоры, цеплялся за привычное: считал шаги (сорок семь до эскалатора), оценивал состояние трещин в облицовке (требуется локальный ремонт, иначе впадение), механически отмечала гул голосов и рёв механизмов. Всё здесь было логичным, предсказуемым, подчинённым законам физики и СНиПам. В отличие от людей, эти тоннели не врали. Если где-то течёт, это инженерная ошибка, а не злой умысел.
Я спустилась на платформу. Очередной серый день, очередная толпа. Люди сгрудились у края, словно стайка рыб у стекла аквариума. Я предпочла отойти к холодной колонне, чтобы меня не толкали в спину. Тишина внутри меня была оглушительной. В кармане пальто лежал тот самый листок, скомканный в тугой шарик. Я вытащила его, разгладила на ладони, намереваясь порвать на мелкие, нечитаемые клочки и с торжествующим чувством выбросить в урну. Символический акт уничтожения доказательств собственной глупости.
В этот момент громкоговоритель хрипло что-то объявило о задержке поезда на соседней линии. Толпа у края платформы дружно дрогнула, заволновалась и сделала шаг назад. Прямо на меня. Кто-то здоровый и неловкий, отворачиваясь от соседа, толкнул меня локтем в бок. Моя нога, всё ещё обутая в элегантный, но совершенно непрактичный каблук, подвернулась на стыке плиток. Я потеряла равновесие. Листок выпорхнул из пальцев и понесся к рельсам, подхваченный ветром от тоннеля.
И тут во мне взыграло нечто глупое, абсурдное и принципиальное. Не деньги, не два года жизни – этот клочок бумаги был последним, материальным доказательством. Я не позволю ему укатить в грязную, маслянистую трубу метро, как укатило всё остальное!
Я сделала нелепый прыжок-выпад, пытаясь поймать его на лету. Каблук грохнулся о предупредительную ребристую полосу. Он скользнул по мокрому пластику, как по льду. Время замедлилось, превратившись в серию чётких, нелепых кадров. Я увидела, как жёлтый листок, кружась, как осенний лист, закрутился в воронке воздуха над рельсами. Услышала нарастающий, зловещий гул приближающегося поезда, ещё невидимого в туннеле. Увидела искажённые гримасой ужаса лица людей, тянущиеся ко мне руки, которые уже не могли помочь.
А потом под ногами не стало плитки. Была лишь тёмная, маслянистая лужа, скопившаяся в каком-то технологическом углублении, в щели между краем платформы и ещё не подошедшим составом. И в неё, в эту жидкую черноту, я и провалилась.
Не в туннель. В лужу. Только эта лужа внезапно оказалась бездонной. Меня не ударило о днище поезда, пронёсшегося через секунду над самой головой. Меня засосало вниз, как в гигантский водоворот, с ощущением стремительного, бесконечного падения в лифте с оборванным канатом. В ушах заглушённо ревел гул метро, переходя в странный, нарастающий свист, похожий на звук рвущейся ткани реальности.
Последней связной мыслью, пронесшейся перед внутренним взором, была не пафосная. «Чёрт. Итоговый КПД моей жизни оказался ниже нуля. И за каблуки, как за инженерную задачу, надо было браться в первую очередь, а не за его дурацкий проект».
Потом – абсолютная тишина, удар о что-то твёрдое, но не смертельное, и густая, непроглядная темнота.
Сознание возвращалось обрывками, как плохой сигнал. Первым пришло обоняние. Запах старой пыли, влажного камня, перепревшего сена и чего-то горьковато-травяного, вроде полыни. Никакого кофе, асфальта, духов. Потом слух: далёкие, неразборчивые голоса за стеной, бормотание, лязг металла о металл, совсем не похожий на звук поезда. Тактильные ощущения были самыми неприятными: я лежала на чём-то невероятно жёстком и холодном, всё тело ломило, как после тяжёлой тренировки, а в левом виске пульсировала тупая, навязчивая боль.
Я заставила себя открыть глаза. Над головой не было свода станции с трубами и проводами. Была низкая, закопчённая каменная кладка, сложенная из грубых, неровных блоков. Я лежала на узкой деревянной лавке, укрытая грубым, колючим шерстяным одеялом. Комната… это был чулан, кладовка. Маленькое оконце с мутным, волнистым стеклом пропускало скудный серый свет. На единственном столе – глиняная кружка и огарок свечи в железном подсвечнике. Больше ничего.
Паника накатила ледяной, тошнотворной волной. Я резко села, и мир поплыл, заплясали тёмные пятна перед глазами. Я взглянула на себя. На мне было не мокрое от дождя пальто и брючный костюм, а длинная, грубая, мешковатая рубаха из небелёного полотна, доходящая до щиколоток. Я потрогала лицо – кожа была гладкой, без следов вечернего макияжа. Волосы… я провела рукой. Они были густыми, длинными и заплетёнными в простую, тугую косу. Мои волосы были короткими, стриженными по плечо.
– Ну, очнулась наша голубушка, – раздался у входа хриплый, незнакомый голос, полный не столько участия, сколько привычного раздражения.
В проёме низкой двери стояла дородная женщина лет пятидесяти, в простом тусклом платье и поношенном фартуке, с руками красными от работы и щёками, обветренными до красноты. – Три дня как убитая лежала. Доктор посмотрел – сказал, контузия, память могло отшибить. Упала с чердачной лестницы, Алесса. Совсем ошалела, что ли?
Алесса. Не Сандра. Не Александра. Я медленно, как в замедленной съёмке, перевела взгляд с её лица на свои руки, лежащие на коленях. На левой, чуть выше кисти, был маленький, аккуратный шрам-полумесяц. У меня его не было. Никогда. Я инстинктивно дотронулась до ключицы. А вот она – маленькая, идеально круглая родинка чуть выше левой ключицы, у самого края грубого выреза рубахи. Моя. Знакомая точка в абсолютно незнакомом теле, в незнакомом мире.
Мой мозг, верный себе, отказался рассматривать варианты вроде «загробная жизнь» или «сумасшествие». Он, заглушая панику, выдал единственную логичную, инженерную мысль, оформленную сухим отчётом: «Критический отказ системы пространственной навигации. Полная замена операционной оболочки. Требуется срочная диагностика окружающей среды на предмет пригодности для функционирования».