Марина Андреева – Сезон охоты (страница 7)

— Не напрягайся, — он сжимает мою ладонь. — Сила не любит насилия. Она любит спокойствие.

— Легко тебе говорить, — огрызаюсь. — У тебя получилось с первого раза?

— Нет. Я учился годами.

Смотрю на него. В его глазах — спокойствие и терпение. Нет насмешки, нет жалости.

— Почему ты не смеёшься?

— Над чем?

— Над тем, что я неуклюжая. Что у меня не получается.

— Потому что я знаю, что получится. Просто нужно время.

Делаю глубокий вдох. Закрываю глаза. Огонь в груди — маленький, тёплый. Я не борюсь с ним. Я позволяю ему течь. Он растекается по плечам, по рукам, до кончиков пальцев. Открываю глаза. Когти на месте. Ровные, чёрные, острые.

— Держу, — шепчу.

— Молодец. Теперь выключи.

— Как?

— Просто скажи «нет». Или представь, что огонь гаснет.

Закрываю глаза. Представляю, как пламя затухает, превращается в искру, потом в уголёк. Открываю — руки обычные.

— Получилось, — не верю себе.

— Я же говорил, — он улыбается. Впервые так — открыто, тепло. — Ты сильная.

Я краснею. Отвожу взгляд.

— Что дальше?

— Дальше будем учиться превращаться. Но не сегодня. Сегодня отдыхай.

— Я не устала.

— Я устал. И ты голодна. Идём, накормлю.

Он берёт меня за руку, ведёт к двери. Я не вырываюсь.

Выходим на улицу, и воздух бьёт в лицо — холодный, сырой, пахнет мокрым асфальтом и мартовской оттепелью. Я делаю шаг, второй. Ноги дрожат, но не от холода. Затылком чувствую взгляды. Их много. Слева, справа, из подворотен, из окон заколоченных домов. Хищники. Они знают. Чувствуют Истинную за версту. Моя кожа покрывается мурашками, волосы на затылке встают дыбом.

— Не смотри на них, — шепчет Демид, его голос низкий, вибрирующий. — Смотри прямо. Дыши ровно.

Пытаюсь. Но дыхание сбивается, сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг даётся с трудом, как будто иду по болоту. Асфальт под ногами мокрый, скользкий. Я чувствую запах страха — свой собственный, кислый, липкий. И его запах — дым, кофе, зверь. Он идёт рядом, почти касается плечом. Тёплый, живой, настоящий.

— Демид, — шепчу.

— М?

— Их слишком много.

— Их всегда много. Они трусы. Не нападут, пока я рядом.

Внутри — холодок. А если нападут? Что тогда? Я не умею драться. Не умею превращаться. Только когти выпускать на секунду. Он, один против стаи. Сердце сжимается.

— Не думай о плохом, — он берёт меня за руку. Пальцы горячие, сухие, уверенные. Сжимают мои, передают тепло. — Думай о том, что мы дойдём до театра, сядем, выпьем чай. Вкусный, с мятой.

Улыбаюсь сквозь страх. Он говорит о чае, а вокруг — хищники с жёлтыми глазами. Они выглядывают из-за углов, провожают нас взглядами. Один, в чёрной куртке, сплёвывает на асфальт. Другой, байкер с бородой, ухмыляется, обнажая клыки.

— Не обращай внимания, — Демид тянет меня вперёд. — Они проверяют. Хотят увидеть слабину. Не показывай.

Сжимаю его руку в ответ. Показываю, что не боюсь. Даже если внутри всё дрожит. На перекрёстке нас останавливают трое. Я их узнаю. Те, что были в подъезде. У одного разбита губа, второй прихрамывает. Третий — новый, крупный, с бритой головой. Глаза светятся ярко-жёлтым, почти оранжевым. Вожак.

— Демид, — он скалится. — А это та самая? Истинная? Смотри-ка, вывел погулять.

— Какая разница? — Демид не останавливается, ведёт меня дальше, но вожак преграждает путь.

— Захар будет рад. Он ищет её. Обещал награду.

— Передай Захару, — Демид говорит спокойно, даже лениво, но я чувствую, как напряглись его мышцы, как сталью зазвенел голос, — что она со мной. И что я сломаю руки тому, кто подойдёт ближе, чем на десять метров. А ноги — тому, кто посмеет заговорить.

Вожак смеётся. Грубо, натянуто. Но отступает. Остальные тоже расходятся. Проходим. Я выдыхаю, сама не заметив, что задерживала дыхание.

— Молодец, — шепчет Демид. — Не дрогнула.

— Внутри дрогнула.

— Это не видно. А снаружи только результат.

Заворачиваем за угол. Он резко останавливается, прижимает меня к стене. Спиной чувствую холод кирпича, шершавую поверхность. Он нависает сверху, закрывает собой. Я смотрю в его глаза — тёмные, с золотыми искрами.

— Что? — шепчу, сердце колотится.

— Ничего. Просто проверил, не следят ли. Тишина.

Он не отходит. Стоит близко, так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Тёплое, с мятным оттенком. Пахнет кофе и потом. Его рука лежит на стене рядом с моей головой, вторая — на талии. Пальцы горячие, даже через джинсы.

— Демид, — выдыхаю.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не оставил. За то, что рядом. За то, что веришь в меня, даже когда я не верю.

Он молчит. Смотрит долго, изучающе. Потом наклоняется и целует меня в лоб. Губы сухие, горячие. Я закрываю глаза. Внутри — тепло, как от глотка горячего чая.

— Идём, — он отходит, берёт за руку. — Нам нужно к Вере.

Мы идём дальше. Город пуст, только ветер гоняет мусор. Но я больше не боюсь. Рядом с ним — нет.

Театр стоит на окраине, приземистый, тёмный, с выбитыми стёклами. На стенах граффити — черепа, драконы, кошки. Много кошек. Чьи-то жёлтые глаза смотрят с кирпича. Внутри пахнет пылью, сыростью и чем-то сладким — то ли духами, то ли дымом. Я вдыхаю, и этот запах оседает на языке.

— Кто здесь живёт? — шепчу, хотя знаю, что Демид слышит.

— Вера. Она поможет. Учёная. Изучает природу Марта.

— Она знала мою мать?

— Да. Лучше, чем я.

Мы спускаемся в подвал. Ступеньки каменные, стёртые, скользкие. Я держусь за перила — ржавые, холодные. Демид идёт первым, подсвечивает фонариком на телефоне. Свет выхватывает из темноты стены, трубы, старые афиши.

Внизу — дверь. Он стучит: три удара, потом два. Его сигнал. Дверь открывается.

Женщина лет пятидесяти, в очках, с седыми волосами, собранными в пучок. На ней старый свитер, джинсы, тапки. Простая, как соседка. Но глаза — зелёные, острые, с вертикальными зрачками. Хищница.

— Входите, — голос низкий, прокуренный. — Я вас заждалась.

Заходим. Внутри — комната, похожая на лабораторию. Столы с пробирками, книги, карты. На стенах — схемы, графики, фотографии. И мамина. Большая, в рамке. Сердце пропускает удар.

— Так вот ты какая, — Вера смотрит на меня поверх очков. — Похожа на мать. Только взгляд злее.