Марина Андреева – Сезон охоты (страница 3)

— Я буду ждать, — говорит в спину. — Ты вернёшься. Потому что тебе некуда больше идти.

Выхожу на улицу, ветер бьёт в лицо. Сажусь в такси, называю адрес загородного дома Алисы. Водитель кивает, машина трогается. Но через пять минут двигатель чихает и глохнет. Водитель ругается, лезет под капот. Из леса выходят двое. Глаза светятся жёлтым в утренних сумерках.

— Выходи, девочка, — говорит один. — Не заставляй нас ломать дверь.

Таксист бледнеет, трясётся, бормочет что-то про нечистую силу. Я выскакиваю и бегу. В сторону города, в сторону дома, в сторону него. Слышу за спиной смех — они не догоняют, они гонят меня назад, как овцу в загон.

Влетаю в подъезд, взбегаю по лестнице, спотыкаясь на каждом шагу. Он стоит у моей двери. Ждёт. Сложив руки на груди, спокойный, как удав.

— Я же говорил, — улыбается.

— Заткнись, — бросаю, вхожу в квартиру, задвигаю засовы.

Падаю на пол и плачу. От страха, от бессилия, от того, что он оказался прав. Мне некуда идти. Кроме как к нему.

Слышу, как он стучит в стену. Три удара, потом два. Мир. Перемирие. Или начало конца. Не знаю. Но впервые за много лет я не хочу убегать. Я хочу остаться. И это страшнее всего.

ГЛАВА 2. «ПРАВИЛА ИГРЫ» (26 марта)

Просыпаюсь от того, что кто-то скребётся в дверь. Нет, не в мою — в подъездную. Металлический звук, от которого по спине бегут мурашки. Смотрю на часы: половина девятого утра. Я проспала всего час, но чувствую себя разбитой, как после марафона. Встаю, натягиваю джинсы, иду к двери, смотрю в глазок. Коридор пуст. Но скрежет продолжается, теперь с нижней площадки.

Мне нужно в прачечную. Бельё накопилось за неделю, и если я не постираю сегодня, то к концу марта буду ходить в грязном. Глупая причина рисковать жизнью, но что поделать. Беру корзину, выхожу на лестницу. Запах сырости и табака — он курил здесь ночью. Интересно, он действительно сидел на лестнице? Или просто сказал, чтобы я спала спокойно?

Спускаюсь вниз, в подвал. Лампочка перегорела ещё в прошлом году, и никто не спешил её менять. Иду на ощупь, считаю ступеньки: двенадцать, тринадцать, четырнадцать. В тамбуре темно, хоть глаз выколи. Пахнет плесенью, мочой и чем-то ещё. Чем-то живым, диким. Звериным.

Я делаю шаг, второй, третий. И тут меня хватают.

С двух сторон одновременно. Чьи-то пальцы впиваются в плечи, третья рука зажимает рот. Грубо, больно, неожиданно. Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но они сильнее. Намного сильнее. Пахнет потом, дешёвым табаком и кошкой. Тот же запах, что и вчера на улице, когда меня преследовали двое из леса.

— Тихо, девочка, — шипит один мне в ухо. Голос противный, склизкий. — Не шуми. Быстро придём к согласию.

Сердце колотится где-то в горле, кровь стучит в висках. Я не слушаю. Бью его корзиной по ногам, пяткой — по голени. Он ругается, хватка ослабевает на секунду. Этого достаточно, чтобы я вывернулась и закричала. Громко, на весь подъезд, на весь дом. Крик разрывает горло, эхо летит по лестничной клетке.

— Беги, — шепчет кто-то сзади. Я не понимаю, кто. Может, третий? Но времени нет.

Свет зажигается. Яркий, режущий глаза. Я щурюсь и вижу его — Демида. Он стоит на лестнице, на две ступеньки выше, в той же чёрной рубашке, расстёгнутой на груди. Волосы растрёпаны, глаза тёмные, но в глубине золото. Смотрит на моих обидчиков с ленивой усмешкой, как кот на мышей, которые заигрались.

— Отпустите, — говорит спокойно. Не просит. Констатирует факт, который не обсуждается.

— Не твоё дело, — огрызается тот, что держал меня. — Она наша. Захар сказал — привести любую ценой.

Демид делает шаг вниз. Один шаг. Медленный, плавный, как у хищника перед прыжком. И этого достаточно, чтобы нападавшие попятились. Я чувствую их страх — он пахнет уксусом и кислым потом. В воздухе что-то меняется, становится тяжело дышать. Давление, как перед грозой.

— Я сказал — отпустите.

Его голос низкий, с вибрацией, от которой мурашки бегут по коже. Он не повышает тона, но в подвале становится тихо, как в могиле. Мои пальцы немеют, я сжимаю корзину, чтобы не упасть. Ноги подкашиваются, но я держусь. Не при них.

Первый хищник бросается на него. Я вижу только тень, рывок, хруст. Демид даже не напрягается — просто перехватывает руку, выворачивает, бьёт коленом в живот. Тот падает, не встаёт. Второй пытается бежать, но Демид настигает его в два прыжка, припечатывает к стене, заламывает руку за спину.

— Кто вас послал? — рычит. — Кроме Захара?

— Никто, — скулит тот. — Только он. Сказал, что Истинная здесь. Что мы первые найдём — получим награду.

— Передай Захару, — Демид наклоняется к его уху, — что если он ещё раз тронет её, я приду за ним. И тогда никакой ритуал не спасёт.

Он отпускает его. Тот падает, поднимается и вылетает на улицу. Первый уже уполз. Я стою, прижавшись к стене, и трясусь. Корзина валяется на полу, бельё рассыпалось.

— Ты как? — Демид подходит, протягивает руку.

Не беру. Смотрю на него снизу вверх. Он кажется огромным в этом полумраке. И страшным. И почему-то единственным безопасным местом во всём мире.

— Нормально, — вру. Голос дрожит.

— Идём ко мне. Там тепло и чай. И ответы, которые ты хотела.

— А если я откажусь?

— Тогда они вернутся. С подкреплением. А я не смогу быть в двух местах сразу. Выбирай.

Выбираю его. Потому что идти некуда. Потому что в моей квартире пахнет страхом, а здесь — дымом и кофе. Потому что я устала бояться одна.

— Ладно, — сдаюсь. — Но нож я возьму с собой.

— Бери, — улыбается. Уголки губ поднимаются, и он становится почти красивым. — Он тебе не пригодится.

Поднимаю корзину, собираю бельё. Пальцы дрожат, пуговица от рубашки катится по полу. Он наклоняется, поднимает, протягивает мне.

— Твоя.

— Спасибо.

Мы поднимаемся наверх. Я — первая, он — за мной. Чувствую его взгляд на своей спине. Тёплый, тяжёлый. И внутри отзывается что-то тёплое в ответ. Март. Или не только Март. Не хочу думать.

Вхожу в его квартиру впервые. Темно, шторы задернуты, свет только от свечей на подоконнике. Три штуки, длинные, восковые. Пахнет дымом, кофе и кошкой — тем самым диким запахом, который я чувствовала на лестнице. Но здесь он не пугает. Здесь он кажется уютным, домашним. Как будто этот запах — часть хозяина, и он просто живёт здесь.

В углу диван, на стене карта города с красными отметками. Клановые территории, помеченные флажками. На столе ноутбук, несколько книг по истории, блокнот с карандашом. И фотографии. Много фотографий. Люди, лица, некоторые перечёркнуты красным.

— Проходи, садись, — он кивает на диван.

Не сажусь. Стою у двери, сжимая нож в кармане джинсов. Он не обращает внимания, идёт на кухню, гремит посудой. Я оглядываюсь. На стене, в рамке, — мамина фотография. Та самая, с которой она смотрит на меня, улыбается. Сердце пропускает удар.

— Откуда у тебя это? — голос срывается на шёпот.

Он выходит с двумя кружками, ставит на стол. Пар идёт, пахнет мятой.

— Садись, Ника. Разговор долгий.

— Отвечай.

— Сядь, — повторяет, и в голосе появляются стальные нотки. Не угроза — просьба, за которой сила.

Сажусь. Не потому, что испугалась. Потому что ноги подкашиваются, и если не сесть, упаду. Он садится напротив, на пуфик. Смотрит на меня долго, изучающе. Потом снимает перчатку с левой руки. Медленно, палец за пальцем. Под ней — шрамы. Старые, белые, похожие на следы от когтей. Много шрамов, вся ладонь в рубцах.

— Красиво, правда? — усмехается, показывает мне руку. — Подарок моей бывшей стаи.

— Ты был в клане?

— Был. «Северные». Меня взяли мальчишкой, тренировали, сделали убийцей. Но потом я ушёл. Стал одиночкой. Как и ты.

— Я не одиночка. Я никто. Обычная девушка, которая боится мартовских котов.

— Ты Истинная, Ника. Самая сильная из нас. Твоя кровь может подчинить всех хищников города. Или освободить. Захар хочет первого. Я хочу второго.

Имя знакомое. Алиса упоминала его как главу «Южных». Говорила, что он опасен, жесток, что лучше не попадаться ему на глаза. Я не придала значения. Думала, это просто байки для новичков.

— Захар — тот, кто послал этих двоих?

— Да. Он ищет тебя уже три года. С тех пор, как твоя мать погибла.

— Она не погибала. Она исчезла. Ушла и не вернулась.

Он смотрит на меня долго, тяжело. В его глазах — боль. Настоящая, не наигранная. Я видела такую только у отца, когда он смотрел на мамины фотографии.

— Она погибла, Ника. Захар убил её, когда она отказалась отдать ему дневник. Я был там. Я видел.

Внутри всё обрывается. Мир сужается до точки — его лица, его глаз, его губ, которые произносят эти слова. Я знала. Знала все эти годы, но не хотела верить. А теперь правда бьёт наотмашь, и воздуха не хватает.

— Дневник, — шепчу. — Он у тебя.