Марина Андреева – Сезон охоты (страница 2)

Через минуту шаги удаляются. Наверх. К нему.

Прижимаюсь спиной к стене, обнимаю колени. Внутри всё кипит: страх, злость, бессилие. И ещё что-то — чужое, звериное, что просыпается в груди и требует выпустить его наружу. Не сейчас. Ещё рано. Я должна продержаться хотя бы до первого апреля.

— Всё нормально, — говорю себе. — Просто игры разума.

Но знаю, что нет. В марте игры разума становятся реальностью. Самые страшные монстры — не те, что приходят извне. Те, что живут внутри и ждут своего часа.

Не смыкаю глаз до утра. Сижу в углу, обняв колени. Свечи догорают одна за другой, погружая комнату в темноту. В полной темноте слышу, как бьётся моё сердце — и ещё что-то. Ритмичное, низкое, как чужое дыхание за стеной. Он тоже не спит. Он тоже ждёт.

Утром нахожу под дверью сухой кленовый лист. В марте. Он издевается. Поднимаю лист, он хрустит в пальцах, рассыпается в пыль.

— Идиот, — шепчу.

Но губы предательски тянутся в улыбку.

Ночь становится бесконечной. Свечи давно догорели, я сижу в темноте, и каждый шорох кажется шагом хищника. Телефон показывает 2:34. Через три часа рассвет, но в марте рассвет не приносит облегчения — он просто сменяет тьму на серость. Встаю, иду на кухню, наливаю воду из-под крана. Пью маленькими глотками, вкус хлора и ржавчины — противно, но это единственное, что напоминает: я ещё в реальности, ещё не сошла с ума.

Шаги сверху. Он не спит. Ходит по комнате, останавливается, снова ходит. Как зверь в клетке. Интересно, он тоже боится Марта? Или ему всё равно? Может, он из тех, кто не теряет контроль, а наоборот — обретает силу. Такие опаснее всего. С ними нельзя встречаться взглядом, нельзя дышать в их сторону. Они чувствуют страх за километр.

Прикладываю ладонь к потолку. Бетон холодный, шершавый, но мне снова кажется, что я чувствую тепло. Его тепло. Или это у меня жар? Проверяю лоб — горячий. Температура. Организм реагирует на приближение Марта как на болезнь. Так всегда, но в этом году сильнее.

— Кто ты? — шепчу в пустоту.

В ответ — тишина. Только его шаги. И моё сердце. Ложусь на диван, накрываюсь пледом. Пахнет стиральным порошком и моей же паникой. Закрываю глаза, и передо мной — его лицо. Тёмные глаза, насмешливая улыбка. «Ты тоже чувствуешь?» Чувствую. Чёрт возьми, чувствую. И ненавижу себя за это.

Мысленно возвращаюсь к правилу: не доверять, не приближаться, не впускать. Мать повторяла это каждый год, когда я была маленькой. «Ника, в марте все мужчины — хищники. Даже те, кто кажется добрым. Особенно те, кто кажется добрым». Она была права. Но она же выбрала отца — обычного человека, не хищника. И что с того? Он всё равно ушёл в ночь. Она всё равно погибла.

Поворачиваюсь на бок, смотрю в стену. За ней — его квартира, его запах, его дыхание. Интересно, он спит голым? Представляю — и тут же себя одёргиваю. О чём я думаю? Это Март играет с моими гормонами. Просто химия, просто инстинкты. Ничего личного.

— Спокойной ночи, — шепчу.

Не знаю, зачем. Может, он слышит. Может, нет.

В 4:30 засыпаю. Снится поле, но на этот раз без кошек. Только чёрная пантера. Она лежит у моих ног и мурлычет, низко, раскатисто, как двигатель. Я глажу её по спине — шерсть мягкая, тёплая, переливается в лунном свете. Она смотрит на меня золотыми глазами и не отводит взгляда.

— Не бойся, — слышу его голос. — Я не трону.

Просыпаюсь от будильника. 7:00. Солнце ещё не встало, но за окном сереет. Встаю, иду в душ. Ледяная вода отрезвляет, стоит под струёй, пока зубы не начинают стучать. В зеркале — осунувшееся лицо, синяки под глазами, растрёпанные волосы. И зрачки. Они уже не круглые. Они вытягиваются, становятся вертикальными. Начинается.

Надеваю свитер с высоким горлом — скрыть амулет. Джинсы, носки. Сегодня я не выйду на улицу. Сегодня я запрусь и буду сидеть тихо, как мышь. Никаких магазинов, никаких встреч. Только я, стены и моя паранойя.

Стук в дверь.

Замираю. Не двигаюсь.

Стук повторяется, громче, настойчивее.

— Ника, открой, — его голос. Низкий, спокойный, как ни в чём не бывало.

Молчу. Прижимаюсь к стене, задерживаю дыхание.

— Я знаю, что ты дома. Я слышу твоё сердце.

Чёрт. Он слышит сердце? Это значит, что он хищник. И сильный. Очень сильный.

— Что тебе нужно? — кричу через дверь, голос срывается на фальцет.

— Поговорить. Всего пять минут.

— Не открываю незнакомцам.

Он смеётся — недобро или насмешливо? Сквозь дверь не разобрать.

— Мы уже знакомы. Вчера на лестнице. Я Демид. Сверху.

— Я помню.

— Тогда открой. Или я открою сам.

Угроза? Проверка? Не знаю. Но внутри всё холодеет, кровь отливает от лица.

— Попробуй, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сигнализация на замке.

Он молчит долго, очень долго. Я слышу его дыхание — ровное, спокойное. Уверенное. Потом:

— Хорошо. Я подожду. Но ты придёшь сама. Рано или поздно.

Шаги удаляются, вниз по лестнице. Выдыхаю, прислоняюсь лбом к двери. Металл холодный, пахнет краской и его запахом — он всё ещё здесь, он никуда не ушёл. Просто затаился.

— Дурак, — шепчу. — Самонадеянный дурак.

Но внутри — странное облегчение. Он не ломился, не угрожал, не пытался запугать. Просто сказал: «Я подожду». И это страшит больше, чем если бы он выбил дверь.

Утро 26 марта, восемь часов. Я не спала почти двое суток, но чувство тревоги не уходит — оно нарастает, как давление перед грозой. Завариваю кофе, пью чёрный, без сахара. Горько, обжигает язык, но боль отрезвляет. Смотрю в окно — на улице ни души, только ветер гоняет мусор по асфальту. Обычный мартовский ветер. Но в этом году он пахнет иначе. Пахнет зверем.

Достаю чемодан. Складываю вещи: джинсы, футболки, аптечка, запасные батарейки для фонарика. Нож — настоящий, охотничий, мамин подарок. Тогда я смеялась: зачем мне? Теперь ношу с собой, даже в душ. Пишу Алисе: «Я уезжаю за город. Не ищи». Ответ приходит через минуту: «Одна? Ты с ума сошла. Там стаи». «Я не одна. Со мной нож». «Ты идиотка. Приезжай ко мне». «Нет. Мне нужно побыть одной».

Нажимаю «отправить» и выключаю телефон. Знаю, что поступаю глупо. Но оставаться здесь, в этой клетке, с ним за стеной — ещё глупее. Он знает мой секрет. Он сказал «Истинная». Откуда? Мать говорила, что это слово знают только старейшины кланов. Значит, он из клана. Значит, он опасен.

Выхожу на лестничную клетку. Он стоит у окна, спиной ко мне, смотрит на улицу. В чёрной рубашке, расстёгнутой на груди, без перчатки. Пальцы длинные, с выступающими венами — руки музыканта или убийцы.

— Уезжаешь? — спрашивает, не оборачиваясь.

— Не твоё дело.

— За городом хуже. Там их стая. Они только и ждут, чтобы наброситься на одинокую самку.

— Я не самка. Я человек.

Он поворачивается, смотрит в упор. Глаза тёмные, но в глубине золото — как у той пантеры во сне. Я не могу отвести взгляд, хотя всё внутри кричит: беги.

— Ты не человек, Ника. Ты Истинная. И тебя ищут.

Смеюсь — нервно, истерично, на грани.

— Ты бредишь. Я никто. Простая девушка, которая боится мартовских котов.

Он делает шаг ко мне, я отступаю, спиной упираюсь в стену. Он приближается, медленно, как к дикой кошке — боясь спугнуть. Останавливается в шаге, смотрит сверху вниз.

— Твоя мать была Истинной. Твой отец — обычным человеком. Она выбрала его, чтобы сломать систему. И это стоило ей жизни.

Мир останавливается. Как он знает? Я никому не рассказывала. Даже Алисе. Только мамин дневник, который я храню под подушкой.

— Откуда… — голос прерывается, шепчу.

— Она спасла меня, когда я был мальчишкой. Я поклялся найти тебя и защитить.

Смотрю в его глаза, ищу ложь. Не нахожу. Там только правда — и что-то ещё, тёплое, пугающее.

— Зачем тебе это?

— Потому что Март выбрал тебя для меня. А я не хочу быть как другие. Я хочу, чтобы ты сама сделала выбор.

Внутри всё дрожит. Не от страха. От того, что я не могу назвать. От того, что просыпается в животе и тянет к нему.

— Дай мне пройти, — говорю тихо.

Он отступает, пропускает. Я прохожу мимо, чувствуя его взгляд на затылке.