Марина Андреева – Сезон охоты (страница 1)
Марина Андреева
Сезон охоты
ГЛАВА 1. «ПЕРВЫЙ ЗАПАХ» (25 марта)
Ставни закрыты, и металлический лязг последнего замка звучит как приговор. Квартира превращается в бункер — пахнет герметиком, пылью и моим страхом. Последний аромат самый стойкий, его не выветрить даже за месяц. Проверяю окна: раз, два, три. Всё на месте, ни щели, ни лучика. В марте я живу в гробу, и, кажется, начинаю сходить с ума от этой тишины.
Слышу, как колотится сердце — слишком громко, слишком нервно. Беру с полки банку с успокоительным чаем. Травы шуршат, как мыши. Завариваю: кипяток заливает сморщенные листья, они расправляются, выпуская запах мяты и мелиссы. Вкус детства. Мама поила меня таким перед сном, тогда я ещё не знала, что она прячет меня не от ночных кошмаров, а от настоящих монстров.
Амулет на шее холодит кожу. Мамин подарок — тонкое серебро, камень цвета кошачьего глаза. Никогда не снимаю, даже в душе, даже когда кажется, что он душит. Подношу пальцы к камню, он гладкий и почему-то тёплый. Странно. Металл не должен нагреваться сам по себе.
— Ты справишься, — говорю себе в пустоту. Голос звучит чужо, как у диктора в радиоприёмнике.
Внутри — ни капли уверенности. В прошлом году я едва не выпрыгнула с балкона, когда услышала вой на крыше. Пришлось привязать себя к батарее ремнями. Смешно вспоминать сейчас, но тогда было не до смеха. Хищники выли всю ночь, и моя кровь отзывалась на их зов.
Подхожу к стене, прижимаюсь ухом к холодным обоям. Слышу шаги — тяжёлые, но плавные. Новый сосед. Заселился на прошлой неделе, я тогда ещё подумала: странный тип. Слишком спокойный для этого дома. Слишком опасный. Он ходит по комнате, останавливается. Прямо напротив моей спальни.
Задерживаю дыхание. Сердце колотится так громко, что, кажется, он тоже слышит. Глупо, стены бетонные. Но я чувствую его взгляд сквозь кирпичи. Бред, конечно. Март ещё не начался, а я уже параноик. Шаги возобновляются, уходят в сторону кухни. Выдыхаю.
Сажусь на пол, прислонившись спиной к стене. Внутри всё дрожит — не от страха, от предчувствия. Каждый год одно и то же: сначала дрожь, потом жар, потом потеря контроля. Кладу руку на стену. Бетон холодный, шершавый, но мне кажется, что сквозь него просачивается тепло. Его тепло.
— Прекрати, — шепчу.
Встаю, иду на кухню. Наливаю чай в кружку с треснувшей ручкой. Пью маленькими глотками, горячо, язык обжигает, но боль отрезвляет. В зеркале над раковиной вижу своё отражение: бледная, растрёпанная, круги под глазами — как у панды. Взгляд испуганный, зрачки чуть шире нормы. Начинается.
Телефон пищит. Сообщение от Алисы: «Ты как? Держись. Я за городом, тут тихо. Не высовывайся». Не отвечаю. Что писать? «Я боюсь собственной тени»? «Мне кажется, что новый сосед — хищник»? Она и так знает, она сама из клана «Южных», хоть и скрывает. Но в марте даже друзья становятся врагами.
Засыпаю в кресле, не раздеваясь. Свечу оставляю гореть. Тени пляшут по стенам, как живые. Мне снится поле, полное кошек. Они смотрят на меня жёлтыми глазами, а в центре — пантера. Чёрная, огромная, с золотыми глазами. Его глаза. Просыпаюсь в холодном поту.
— Добро пожаловать в март, Ника, — говорю в тишину.
Никто не отвечает.
Утром решаю: продукты нужны. Запас на две недели — это не шутка. Спускаюсь по лестнице, стараясь ступать бесшумно. В подъезде пахнет сыростью и чьим-то табаком. Новый жилец курит на площадке, что ли? Поворачиваю за угол и буквально врезаюсь в него. Грудью в его спину.
Он стоит у мусоропровода, перебирает ключи. Высокий. Чёрт, какой высокий — моей макушкой едва достаю до его плеча. Волосы тёмные, чуть длиннее, чем обычно носят. На левой руке чёрная перчатка, даже в марте, даже в помещении.
— Осторожнее, — его голос низкий, с хрипотцой. Как будто он только проснулся или курит с утра.
Делаю шаг назад. Сердце ухает в пятки. Пытаюсь выдавить из себя «извините», но получается невнятное мычание. Он поворачивается и смотрит в упор. Глаза тёмные, почти чёрные, но в глубине — искра. Золотая. Такая же, как у той пантеры во сне.
— Вы новенькая? — спрашиваю, хотя знаю, что нет. Я живу здесь три года.
— Сосед, — он кивает в сторону потолка. — Демид. Сверху.
Представляться не хочется, но язык предательски выдает:
— Ника.
Он улыбается. Не то чтобы приветливо — скорее насмешливо. Как будто знает про меня что-то, чего я сама не знаю. Его взгляд скользит по моему лицу, останавливается на шее. На амулете.
— Красивый камень, — говорит. — Кошачий глаз.
По спине бегут мурашки. Ничего особенного, обычное замечание. Но внутри всё сжимается в тугой ком. Этот камень — не просто украшение. Мама говорила, что он хранит тайну. Какую — не сказала, только велела никогда не снимать.
— Спасибо, — бросаю и пытаюсь пройти мимо.
Он не двигается. Просто стоит, перекрывая проход, и смотрит. Я чувствую запах — кожа, табак и кошка. Пахнет кошкой. Не животным, а чем-то диким, от чего по коже идёт дрожь. Внутренний голос орёт: беги, дура, беги. Но ноги не слушаются.
— Вы не могли бы пропустить? — мой голос звучит резче, чем хотелось бы.
Он делает шаг в сторону. Медленно, нехотя.
— Конечно, — говорит, но интонация такая, будто добавляет: «конечно, я тебя ещё подожду».
Проскальзываю мимо, стараясь не касаться. Плечом чувствую тепло его тела — или мне кажется. На лестничном пролёте слышу его голос:
— Ты тоже чувствуешь? Март близко.
Замираю. Спина каменеет. Не оборачиваюсь.
— Не знаю, о чём вы, — бросаю через плечо и почти бегу вниз.
Сердце колотится где-то в горле. Он знает. Он точно знает. Но откуда? Я никому не рассказывала, даже Алисе не говорила всего. Мать завещала молчать, и я молчала три года. А этот незнакомец с первого взгляда раскусил меня.
На улице свежий ветер бьёт в лицо. Прислоняюсь к стене дома, пытаюсь отдышаться. В груди тесно, воздуха не хватает.
— Дура, — шепчу себе. — Просто дура. Приняла обычного мужика за хищника.
Но внутри — липкий страх. И ещё что-то. Что-то тёплое, низкое, что просыпается в животе и тянет назад. К нему. Нет, только не это. Не в марте.
Иду в магазин. Список продуктов вылетел из головы, помню только молоко и хлеб. Остальное хватаю наугад: гречку, консервы, печенье. На кассе протягиваю деньги дрожащими руками. Продавщица смотрит с подозрением — видно же, что со мной что-то не так.
Когда возвращаюсь, на лестничной клетке уже пусто. Только запах табака и кофе. Он успел сварить и оставил кружку на подоконнике. Рядом — записка: «Пей. Это не отрава».
Смотрю на кружку. Чёрный кофе, без сахара. Я пью с сахаром. Откуда он знает? Может, видел в магазине, как я покупала? Или просто угадал? Выливаю кофе в раковину, но запах остаётся. Пахнет им. И этот запах въедается в мою кухню, в мою голову, в мою кожу.
Закрываю дверь на все замки. Задвигаю засов. Плевать, что он подумает. Я не впущу его. Никогда.
К вечеру воздух становится густым, как патока. Даже в квартире с закрытыми ставнями я чувствую, как Март подкрадывается. Тело ломит, как перед простудой — кости ноют, суставы щёлкают при каждом движении, мышцы тянут, будто их скручивают в узлы. Включаю свет — не работает. Опять отключили. Каждый год одно и то же: в марте город экономит на электроэнергии или сеть просто не выдерживает наплыва хищников.
Достаю свечи. Спички чиркают, пахнет серой. Пламя разгорается, отбрасывает тени на стены — они движутся, как живые. Смотрю в окно: на улице ни души. Даже собак не слышно — они чувствуют хищников и прячутся. Город вымирает в последнюю неделю марта. Те, кто может, уезжают. Те, кто остаётся, запираются в квартирах и молятся.
Звонок в дверь.
Замираю. Кто в такое время? Я никого не жду. Алиса за городом, остальные друзья в курсе моих правил — в марте не лезть. Стук повторяется, три коротких удара. Подхожу к двери, смотрю в глазок. Коридор пуст. Ни души.
— Галлюцинации, — шепчу. Первый симптом.
Отхожу от двери, и тут же слышу царапанье в стену. Со стороны его квартиры. Прикладываю ухо к бетону. Тишина. Потом глухой удар — будто он бьёт кулаком по стене. Что он там делает? Тренируется? Или тоже сходит с ума?
Сажусь в угол кухни, поджав ноги. Беру нож — старый, тупой, кухонный. От хищника не защитит, но с ним как-то спокойнее. Свечи горят, воск плавится, стекает по подсвечникам. Пахнет парафином и моим потом. Руки дрожат крупной дрожью, пытаюсь унять — не получается. Тело не слушается.
Вспоминаю отца. Его глаза в последнюю мартовскую ночь. Зрачки вертикальные, как у змеи. Он смотрел на меня, но не видел — там была пустота, тьма, чужой разум. Потом встал и вышел в темноту. Я кричала, но он не обернулся. Мать ушла через год. Сказала: «Я должна найти его или убить». Не нашла, не убила. Просто исчезла.
Амулет на шее холодит кожу. Сжимаю его в кулаке — камень впивается в ладонь, оставляет след.
— Ты обещала, что защитит, — шепчу. — Ты обещала.
Камень молчит. Как и всегда.
Слышу шаги на лестнице. Кто-то поднимается медленно, тяжело. Останавливается у моей двери. Задерживаю дыхание, сердце колотится так громко, что, кажется, он слышит. Тишина. Долгая, вязкая. Считаю до ста. До двухсот. Стук в дверь — три коротких удара. Вздрагиваю, нож выпадает из руки, с грохотом бьётся об пол.
Молчу. Не дышу. Зажимаю рот ладонью, чтобы не выдать себя случайным всхлипом.