Марина Андреева – Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! (страница 1)
Марина Андреева
Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!
ГЛАВА 1. ПРОЛОГ К ХАОСУ
Фонарик вырывает из мрака груду теней. Ящики, стулья без ножек, свернутый ковер. Пыль лежит на всем пушистым серым саваном. Воздух спертый, пахнет затхлостью и забвением. Делаю шаг вглубь чердака, и под ногой проминается что-то мягкое. Труха.
Отвожу луч вправо. Свет скользит по стене и спотыкается о темный прямоугольник в углу. Сундук. Большой, неуклюжий, не как другие. Его бока покрыты не просто грязью, а чем-то вроде корки. Подхожу ближе, приседаю. Колени упираются в холодные доски, направляю луч прямо на крышку.
Резьба. Под наслоениями копоти и паутины проступает узор. Не геометричный, а живой — ветви, листья, переплетенные в сложный хоровод. Провожу пальцем по линии. Дерево под грязью твердое, шершавое, но ровное. Мастерская работа. Голова сама наклоняется ближе. Интерес — острая, забытая за сегодняшний день иголка — кольнула под ребра.
Вытираю ладонь о джинсы, из кармана куртки достаю скребок для краски. Маленький, стальной, всегда со мной. Приставляю к краю крышки, надавливаю. Корка отходит длинными сухими завитками. Движения становятся ритмичными, скребок поскрипывает. Пыль вздымается столбом, щекочет нос, лезет в глаза. Моргаю, отплевываюсь, но не останавливаюсь.
Чищу квадрат за квадратом. Под коркой — темное, благородное дерево. Орех или мореный дуб. Резьба оживает под лучом фонарика, каждый листок, каждый завиток становится четче. Дыхание само замедляется. В ушах только скрежет скребка и собственное сердцебиение. Мысли утихают. То густое и тяжелое, что сжало горло с утра, понемногу отпускает.
— Аккуратнее, Насть. Дерево живое. Его кожу не сдирают, его открывают.
Голос отца. Теплый, с хрипотцой. Я вижу его руки — широкие, в застарелых ссадинах, уверенно правящие рубанком. Запах стружки, острой, как цитрус. Я в его мастерской, мне десять, и я в восторге от этих волшебных завитков, что выходят из-под лезвия.
Скребок замирает в руке. Грудь сжимает не от боли, а от ностальгии, острой и сладкой.
— Опять твой хлам? Выбрось уже эту романтику! Реальный мир, Настя! Квартплата, отчеты, карьера!
Другой голос. Ровный, холодный, сегодняшний. Сергей в дверном проеме, уже с чемоданом. Его лицо не злое, просто усталое. Усталое от меня.
Стискиваю зубы. Впиваюсь скребком в оставшийся комок грязи, сдираю его одним яростным движением. Бросаю скребок, хватаю тряпку, сухую и жесткую. Тру ей по дереву, будто хочу стереть и этот голос, и эту усталость в его глазах. Пыль летит, дерево теплеет от трения. Уже лучше.
Достаю флакон. Масло для дерева, собственный состав — воск и сосновая смола. Откупориваю. Знакомый терпкий запах бьет в нос, перекрывает запах пыли. Наливаю немного прямо на крышку, растираю ладонью. Движения становятся шире, плавнее. Масло впитывается, дерево темнеет, проявляет глубину цвета, как мокрый камень. Тепло от ладони и трения смешивается, разливается по предплечью. Это хорошая боль. Боль от работы, которая что-то меняет.
Вожу круги, захватывая всю крышку. Вот и центральная розетка — сложный цветок в переплетении ветвей. Задерживаюсь на ней. Втираю масло тщательнее, по часовой стрелке, как учил отец. Мысль формируется сама, без слов, чистое намерение: «Вот видишь? Ты замечательный. Я тебя нашла. Теперь все будет хорошо.»
Полирую розетку краем тряпки до блеска. Палец скользит по гладкому дереву, наслаждаясь совершенством. Красота, даже запрятанная под вековой грязью, того стоит.
И дерево отвечает.
Тепло приходит не снаружи. Оно рождается внутри розетки и разливается наружу по всем линиям резьбы. Мягкое, пульсирующее, живое тепло. Я замираю, затаив дыхание. Свет фонарика на крышке меняется — золотистый оттенок становится глубже, насыщеннее, будто изнутри зажгли сотню крошечных свечей.
— Вот это да… — вырывается шепот.
Щелчок. Громкий, костяной. Замок на передней стенке сундука сам отскакивает, железная дужка падает на пол с глухим стуком.
Крышка приподнимается на сантиметр. Без моей помощи. Из щели бьет ровный, теплый, золотой свет. Он не слепит. Он манит, обволакивает лицо, как луч летнего солнца. Тянет к себе.
Инстинкт кричит: опасно! Отодвинься!
Руки не слушаются. Пальцы сами цепляются за теплый край крышки. Поднимаю ее. Полностью.
Под крышкой — не дно. Не старые вещи. Бездна. Абсолютно черная, бархатистая, без единой точки света, кроме тех, что струятся по краям и обвивают теперь мои запястья. Они щекочут кожу, тепло их проникает внутрь.
Пол уходит из-под ног. Резко, без предупреждения. Не падаю — проваливаюсь. Воздух вырывается из легких одним беззвучным криком. В уши врывается нарастающий гул, низкий, всезаполняющий, как звук гигантской турбины. Свет чердака, пыль, запах масла — все исчезает. Остается только падение. Вверх? Вниз? Неважно.
Последняя мысль — ироничная и четкая: «Ну что ж. Романтика, говорил он? Вот тебе и романтика, Серёж. Полный комплект с порталом в никуда.»
И смех, который так и не вырвался наружу, остался висеть где-то в груди.
Сознание возвращается волной. Сначала — холод. Пронизывающий, мокрый холод в спине, в затылке, в щеке, прижатой к чему-то твердому и неровному. Потом — звук. Собственное хриплое, прерывистое дыхание. И наконец — запах. Он бьет в нос, в горло, щекочет в глубине черепа. Тухлая рыба. Острая, едкая химия, как от сгоревшей проводки. И под этим — густой, теплый, тошнотворный запах мокрой собачьей шерсти.
Я лежу. Не двигаюсь. Веки тяжелые, слипшиеся. Моргаю. Ресницы разлепляются с легким щелчком. Над головой — не привычный потолок. Полоска сиреневого неба между двумя темными громадами.
Пытаюсь повернуть голову. Шея ноет, мышцы затекли и тянутся, будто ржавые пружины. Щека отлипает от поверхности под ней. Кожа онемела, теперь по ней бегут мурашки. Под щекой — не земля. Камень. Крупный булыжник, мокрый, покрытый тонкой скользкой пленкой. Я лежу в луже. Вода просочилась под куртку, под джинсы. Ткань промокла насквозь, холодит тело.
Делаю первый вдох осознанно. Воздух обжигает горло, приносит с собой новые оттенки вони: плесень, ржавчину, что-то сладковато-гнилостное. Выдыхаю. Пар вырывается изо рта белым облаком. Холодно. Очень.
Пальцы правой руки шевелятся. Упираюсь ими в камень, ногти скребут по шершавой поверхности. Пытаюсь согнуть руку в локте, приподнять верхнюю часть тела. Мышцы дрожат от напряжения. Локоть соскальзывает. Голова падает назад, затылок ударяется о камень. Звезды вспыхивают перед глазами.
Лежу. Смотрю в сиреневое небо. Дышу. В ушах — звон. Постепенно он стихает, и сквозь него пробиваются другие звуки. Капли. Монотонные, размеренные. Капают в воду где-то рядом. И гул. Далекий, низкий, непрерывный. Как шум трансформаторной будки, увеличенный в тысячу раз.
Я здесь. Где бы «здесь» ни было. Это не постель. Не больница. Не улица моего города.
Мысль не формулируется словами. Она просто есть, тяжелым холодным камнем в нижней части живота.
Нужно сесть. Лежать тут — не вариант.
Поднимаю взгляд выше. Стена не просто серая. Камни разного оттенка — от мышиного до графитового. Скреплены не раствором, а чем-то темным, блестящим, как смола. По швам ползут стебли плюща с листьями неестественно синего цвета.
На карнизе под самым небом сидят птицы. Не вороны. Крупнее. С двумя парами глаз — одна над другой. Нижние глаза закрыты, верхние следят за чем-то в небе. Одна поворачивает голову на сто восемьдесят градусов. Смотрит прямо на меня. Издает звук — не карканье, а сухой скрежет, как камни трутся друг о друга. Привет, местные.
Отдергиваю взгляд. Передо мной — мостовая. Не асфальт. Крупные, неровные булыжники, между ними проросла жесткая трава цвета ржавчины. В луже рядом плавает не мусор, а какие-то перламутровые чешуйки, отсвечивающие радугой. Хоть что-то красивое.
Вдыхаю. Запах теперь раскладывается на слои: вонь рыбы — от той лужи справа, где валяется дохлая, покрытая шипами тушка. Гарь — от черного пятна на стене, будто что-то горело пламенем без дыма. Сырость — от мокрых камней. И под всем этим — сладковатая, приторная нота, как от перезрелых фруктов. Букет, прямо скажем, на любителя.
Слушаю. Гул не стихает. Это не шум машин. Это ровное, низкое гудение, исходит отовсюду. Как будто сам город дышит. И еще — скрип. Металлический, ритмичный. Откуда-то сверху, будто гигантские флюгера крутятся на ветру. Ну, хоть не полная тишина.
Правой рукой щипаю себя за запястье левой. Больно. Остро. На коже остаются белые полосы от ногтей, которые медленно краснеют. Отлично. Я не сплю. Значит, все по-настоящему. Эх, лучше бы сон.
Живот сжимается в тугой, болезненный узел. Горло перехватывает. Хочется кричать, но звук застревает где-то под грудной клеткой.
Это не мой мир. Это даже не похоже на мой мир. Это что-то чужое. До мозга костей.
Снизу, от земли, доносится легкая вибрация. Словно где-то далеко проехала тяжелая повозка.
Нужно двигаться. Лежать здесь — стать мишенью или частью пейзажа.
Перекатываюсь на бок. Колени подтягиваю к животу. Упираюсь ладонями в холодный камень. Медленно, преодолевая дрожь в мышцах, встаю на четвереньки.
Перед глазами плывет. Выждать. Сделать вдох. Выдох. Собраться, тряпка.
Теперь можно попробовать встать.