Марина Андреева – Попутчик, и прочие неприятности (страница 4)

Я посмотрела на своего попутчика. Он уже снял наушники, свёл их в аккуратный круг и сунул в каркан. Не повернул головы, но всё его тело было теперь ориентировано вперёд. Лёгкий наклон к лобовому стеклу, руки лежат на коленях, но пальцы не сплетены, а слегка согнуты, готовые к движению. Лицо в полутьме было спокойным, но не расслабленным. Сосредоточенным. Как у хирурга перед сложной операцией или у пилота перед посадкой в шторм. Он оценивал ситуацию. Без паники. Без лишних движений. Его спокойствие в этот момент казалось не просто раздражающим, а каким-то нечеловеческим. Как он может?

Автобус резко сбавил скорость. Рычание двигателя сменилось тяжёлым, недовольным гулом. Колёса теперь шли по снегу с противным, цепким хрустом, который отдавался вибрацией в полу. Нас начало слегка покачивать. Кто-то сзади ахнул. Я вцепилась пальцами в край сиденья, почувствовав, как ногти впиваются в потёртый велюр.

И в этот момент автобус дёрнулся, занесло немного вбок. Фикус на моих коленях подпрыгнул, выскользнул из ослабевших рук и полетел в проход.

Время замедлилось. Я увидела, как горшок описывает в воздухе дугу, как земля начинает высыпаться, как зелёные листья мелькают в жёлтом свете салона. Внутри что-то обожгло – не страх за растение, а стыд. Стыд за свою неуклюжесть, за то, что в кризисной ситуации я теряю даже это. И злость. На себя. На метель. На него.

Его рука метнулась вниз раньше, чем моя мысль успела оформиться в команду. Быстро, точно, без суеты. Он не вскрикнул, не сделал резкого движения всем телом. Просто протянул руку – и поймал горшок за дно, за секунду до того, как тот грохнулся о металлический порог прохода. Земля посыпалась ему на ботинок.

Он замер на секунду, потом плавно развернул горшок и протянул его мне. Наши пальцы соприкоснулись. Его кожа была прохладной, сухой, твёрдой. Удар тока от неожиданности прошёл по моей руке до локтя.

Я взяла фикус, прижала к груди. Голос не слушался, в горле пересохло.

– Спасибо, – прохрипела я наконец.

– Не за что.

Он вытер ладонь о брюки, стряхивая землю. Его взгляд скользнул по растению, потом поднялся на моё лицо. В его тёмных глазах не было насмешки. Не было и утешения. Была та же спокойная констатация факта, как и раньше. Но теперь в ней читалось что-то ещё. Небольшое, едва уловимое.

– Он… эмоционально нестабилен? – спросил он тем же ровным тоном, каким спрашивал бы о версии операционной системы.

Вопрос был настолько нелеп, настолько не к месту, что моё раздражение треснуло по шву. Не от злости, а от абсурда. От столкновения этой ледяной катастрофы за окном и его сухого, точного сарказма.

– Да, – выдавила я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в кривую улыбку. – Особенно в метель. Панические атаки. Прописал ему валерьянку, но он принципиально не пьёт.

Уголок его губ дрогнул. На этот раз определённо. Почти улыбка. Короткая, мгновенная, тут же погашенная. Но она была.

– Вижу. У вас хороший вкус на попутчиков. Животные и растения – куда надёжнее.

Он повернулся обратно к своему окну, как будто ничего не произошло. Как будто не спас моего «терапевта» от гибели и не обменялся со мной парой дурацких реплик посреди нарастающей бури.

А автобус в это время окончательно сдался. Он медленно, со скрежетом съехал на обочину, кренился на ухабе и замер. Двигатель продолжал работать, но было ясно – это агония. Дальше не проехать. Снег заметал лобовое стекло быстрее, чем дворники, работающие на максимальной скорости, успевали его счищать. Мы оказались в белой ловушке.

И в этот момент враждебность к нему внутри меня дала глубокую трещину. Она не исчезла, нет. Но перед лицом этой общей, физической, гораздо более серьёзной беды, он перестал быть просто наглым нарушителем моего покоя. Он стал… соучастником. Человеком, который, как и я, сидел в этом металлическом ящике посреди разбушевавшейся стихии. И который, в отличие от меня, не поддавался панике. А это, как ни крути, было ценно. Почти так же ценно, как и его умение ловить летающие фикусы.

ГЛАВА 2: Снег, «Запорожец» и тётя Люда

Металлический пол автобуса стал ледяным. Холод пробирался сквозь подошвы ботинок, вился змеями по позвоночнику. Я сидела, зажав фикус, и смотрела, как белая стена за окном поглотила последние намёки на мир – столбы, деревья, небо. Мы застыли в молочном тумане, и единственным доказательством, что время ещё идёт, были клубы пара от нашего дыхания.

Водитель обернулся. Его лицо в тусклом свете плафона напоминало разваренную картошку – серое, обвисшее.

– Всем привет. – Голос был плоским, без интонаций. – Дальше – никак. Впереди занос, по рации говорят, дорогу расчистят не скоро. Может, к утру.

Тишина в салоне была звенящей. Потом её разорвал визг.

– Как до утра?! Да вы что! – женщина с клетчатым чемоданом вскочила, её голос сорвался на фальцет. – У меня внучка одна дома!

– Машина не всевидящее око, – пробурчал водитель, потирая переносицу. – Сидите, ждите. Может, пронесёт.

«Пронесёт». Отличная стратегия. Я посмотрела на свои побелевшие пальцы. Двигатель работал, но его тепло было насмешкой. Из щели за моей спиной тянуло ледяным сквозняком.

И тут он, Лео, пошевелился. Закрыл ноутбук, защёлкнул молнию на рюкзаке. Движения точные, без суеты. Надел куртку. Внутри меня что-то ёкнуло – паника. Он уходит. Этот странный якорь спокойствия покидает тонущий корабль.

– Вы что делаете? – мой голос прозвучал тонко, почти детски.

– Иду дальше, – он не глядел на меня, проверял застёжку. – Водитель сказал, в полукилометре в сторону стоит машина. Местный мужик, довезёт до ближайшей деревни. Места мало. Я еду.

Он сказал это как сводку погоды. Факт. Логика: сидеть тут – мёрзнуть. Двигаться – шанс.

– Куда идти? Там же… – я махнула рукой в белую мглу за окном.

Он поднял на меня взгляд. Глаза в полутьме казались чёрными безднами.

– Есть вариант.

Это прозвучало как приговор и вызов одновременно. Мой внутренний голос забился в истерике. «Довериться какому-то мужику в метель? Он псих! Ловушка!» Но тут же, поверх визга, пробился ледяной голос здравого смысла, похожий на его. «А сидеть тут безопаснее? Двигатель заглохнет. Ты дрожишь. Через час начнёшь дремать. И не проснёшься».

Я посмотрела на фикусы. Один у груди, второй в рюкзаке. Они не выживут. Я – тоже. А он уже стоял в проходе, его силуэт твёрдый и решительный на фоне мечущихся теней. Он ждал. Молча. Давая последние секунды на решение. И в этой молчаливой уверенности было невыносимое давление.

– Чёрт! – выдохнула я сквозь стиснутые зубы.

Я не думала. Думать было страшно. Действовала на автомате. Сунула фикус с колен в рюкзак, оставив торчать макушку. Второй прижала к груди. Надела шапку, намотала шарф до глаз. Поднялась. Ноги были ватными.

Сделала шаг в проход. Чувствовала на себе взгляды – смесь зависти, страха, осуждения. Предатель. Трус.

Лео коротко кивнул, развернулся, пошёл к выходу. Я поплелась следом, ощущая себя овцой, следующей за незнакомым пастухом в ад. Дверь уже была впереди, из-под неё лизал ботинки ледяной сквозняк.

Он потянул ручку. Дверь с шипением отъехала.

И на нас обрушился ад.

Это была не метель. Это была стена из ледяных игл, бешеного рёва и слепящей белизны. Воздух вырвало из лёгких. Снег залепил глаза, забился за воротник. Холод ударил по лицу с силой пощёчины.

– Идите за мной!

Его голос едва пробился сквозь вой, но в нём была стальная команда. Я, ослепшая, едва различая его тёмную спину, уже покрытую белым саваном, сделала шаг из автобуса.

И провалилась по колено в снег.

Шок. Ледяная влажность мгновенно просочилась через джинсы, обожгла кожу. Я вытащила ногу, сделала следующий шаг – снова провал. Фикус мешал балансу, рюкзак тянул назад.

Мы пошли вдоль грузовика. Его фары, тусклые и беспомощные, выхватывали из тьмы лишь бешеный хоровод снежинок. За этим светом – слепая белизна.

– Вон там! – чей-то крик, потерянный в рёве.

Лео остановился, прикрыл лицо рукой, всмотрелся. Я, спотыкаясь, подобралась к нему вплотную, ища защиты за его спиной. И увидела. В темноте, в стороне, мерцал жёлтый, призрачный огонёк. Словно свеча за стёклами. Рядом – угловатый, маленький силуэт.

Надежда, острая и болезненная, кольнула внутри.

– Машина! – крикнул Лео, оборачиваясь. Его лицо было в снежной корке, ресницы белые. – Идём!

И он пошёл. Не по дороге. А прямо, через сугроб, на обочину, к огоньку.

Мне оставалось следовать. Каждый шаг – пытка. Снег глубокий, рыхлый. Ноги увязали. Я шла, согнувшись, прикрывая лицо фикусом. Руки немели. Дышать нечем – ветер вырывал воздух, снег лез в рот. Я думала только о следующем шаге. Ещё один. Не упасть. Не отпустить фикус. Не отстать от этой тёмной спины – единственного ориентира в белом хаосе.

И я споткнулась. О что-то твёрдое под снегом. Баланс потерян. Я полетела вперёд, в мягкую, обманчивую белизну.

Удар. Снег в рот, в нос, за шиворот. Холод обжёг щёки. Я забилась, пытаясь встать. Рюкзак тянул вниз. Фикус выскользнул из пальцев и исчез.

Паника. Я одна. Леса нет. Фикуса нет. Меня занесёт.

– Чёрт! Чёрт! Чёрт! – запричитала я, шаря руками в снегу, ощущая лишь ледяную колючую пустоту.

Тень наклонилась надо мной. Лео. Без звука подхватил под локоть. Его хватка твёрдая, уверенная. Одним движением поставил на ноги. Потом наклонился, порылся в снегу у моих ног, вытащил фикус. Стряхнул снег с листьев, сунул растение мне в руки.