Марина Андреева – Попутчик, и прочие неприятности (страница 3)

– Извините.

Голос оказался ниже, чем я ожидала. Спокойный. Ровный. Без следов раздражения или нетерпения. В нём была какая-то усталая вежливость.

– Похоже, у нас одно место на двоих. Или, простите, втроём?

Он кивнул на фикус. В уголке его губ дрогнула едва заметная мышца. Не улыбка. Скорее, намёк на неё. Тень иронии, промелькнувшая и сразу погашенная.

Я почувствовала, как жар бросился мне в лицо. От неловкости, от злости на него, на себя, на всю эту ситуацию.

– Растение не считается за пассажира, – выпалила я, и мой голос прозвучал резко, почти дерзко. Фальшиво. – Это мой… терапевт.

Он поднял бровь. Миллиметр. Не больше.

– Понимаю. Но водитель, кажется, считает иначе. Можно я…?

Он сделал полшага вперёд. От него потянуло слабым запахом кофе из стаканчика, свежим, морозным воздухом, зацепившимся за одежду, и ещё чем-то нейтральным, чистым. Не парфюмом. Мылом или просто… чистотой.

Мой мозг лихорадочно соображал. Упираться? Сказать, что мне плохо? Но он смотрел на меня этими спокойными, всё понимающими глазами, и всякая ложь казалась мелкой и жалкой.

Я задержала дыхание, потом сдалась. Без сил откинулась в своё кресло, сгребла фикус с сиденья и поставила его себе на колени. Земля из горшка посыпалась на мои новые, уже испорченные коричневым пятном кроссовки.

– Проходите.

– Спасибо.

Он ловко, одним движением снял рюкзак с плеча, не задев меня, поставил его на пол между своими ногами, аккуратно подвинув мой второй фикус. Разместился на сиденье. Движения экономичные, точные. Между нами оставалось сантиметров тридцать свободного пластика, но они внезапно стали пропастью. Неловкой, наэлектризованной тишиной.

Он достал из кармана наушники, воткнул их в уши, уставился в своё окно. Всё. Сеанс связи завершён. Мир снова сжался до размеров моего кресла, но теперь в нём было его присутствие. Немое, но ощутимое, как давление перед грозой.

Я прижала к груди горшок с фикусом. Листья пахли пылью и чем-то зелёным, жизненным. Я смотрела в своё окно, но видела только смутное отражение его профиля. Чёткий, сосредоточенный. Он не ёрзал, не вздыхал, не пытался завязать разговор. Просто существовал. Нагло, бесцеремонно заняв половину моего кокона. Его спокойствие было оскорбительным. Оно кричало: «Я здесь, и это нормально. Принимай».

Автобус тронулся, выехал со стоянки, нырнул в вечерний поток машин. Город за окном начал проплывать мимо – рекламные щиты, подсвеченные окна офисов, люди на остановках. Я старалась дышать ровно, но воздух казался густым.

Рядом тихо щёлкнул замок его рюкзака. Я краем глаза увидела, как он достал ноутбук. Не новенький, сверкающий хромом, а матовый, потёртый на углах, с наклейкой какого-то конференции, почти стёршейся. Поставил на откидной столик. Открыл. Экран вспыхнул холодным синим светом, осветил его руки. Руки чистые, с ровными, не обкубанными ногтями. Пальцы длинные, подвижные. Не руки офисного планктона, который только и делает, что тыкает в клавиатуру. На одной из них, ближе к запястью, виднелся тонкий, светлый шрам. Старый, уже заживший.

Он что-то печатал. Быстро, не глядя на клавиатуру. Между бровей залегла мелкая вертикальная складка концентрации. Внутренний голос тут же начал анализировать, раскладывать по полочкам, чтобы как-то обуздать нарастающее раздражение. Фрилансер. Кодер. Убежал поработать в тишине, подальше от офиса, жены, кричащих детей. Наверное, у него тоже есть план. Только выглядит этот план менее идиотским, чем мой побег с двумя фикусами и смутной мечтой о свечах.

Я отвернулась, притворилась, что сплю. Прикрыла глаза, но наблюдала через ресницы. Он печатал ещё несколько минут, потом резко остановился. Откинулся на спинку кресла, закрыл ноутбук с недовольным, чуть слышным щелчком. Складка между бровей не исчезла. Он убрал ноутбук в рюкзак, снова уставился в окно, но взгляд его был расфокусированным, направленным куда-то внутрь себя. Не на пейзаж, а на что-то своё. На лице – не усталость, а какое-то глухое, знакомое раздражение. Чувство, когда ты делаешь всё правильно, а всё равно всё не так.

И в этот момент первые, редкие снежинки ударили в стекло. Сначала одна, прилипла, растаяла, оставив мокрый след. Потом другая. Через минуту их стало десятки. Они кружились в свете фонарей, белые, невесомые, предательски красивые. За окном мир начал медленно, но верно превращаться в чёрно-белое, размытое пятно.

По радио в кабине водителя что-то захрипело. Голос, не наш шофёр, сказал что-то отрывистое, тревожное. Я разобрала только обрывки: «…снежный фронт…», «…резкое ухудшение…», «…осторожность…». В салоне на секунду повисла напряжённая тишина. Потом студент с гитарой нервно засмеялся, шутка не дошла до конца.

Вот и прекрасно. План «тихое одиночество» благополучно похоронили в первые пять минут. Теперь ещё и стихия решила подключиться к всеобщему издевательству над моими планами.

Я закрыла глаза по-настоящему. Под рёв двигателя и завывание нарастающего ветра за окном я пыталась убедить себя, что всё к лучшему. Что метель – это романтично. Что это приключение. А сосед-айтишник – просто фон, декорация, неодушевлённый предмет. Скоро он выйдет на своей остановке, и я снова останусь одна. Но его присутствие жгло мой бок, как маленькая, тёплая точка неудобства. И точка эта, как и снег за окном, лишь набирала силу, готовясь перерасти во что-то большее. Во что-то, что уже нельзя было игнорировать.

Его присутствие было физически ощутимым. Я сидела, зажатая между холодным стеклом и теплом его плеча, которое отделяли какие-то жалкие сантиметры. Он вставил наушники, но я слышала приглушенный, тонкий писк оттуда – техно или эмбиент, что-то без слов и чёткого ритма. Он уставился в своё окно, но я видела в отражении, как его зрачки не следят за мелькающими огнями, а смотрят в одну точку, застывшие. В его профиле читалось не умиротворение, а глухое, запертое внутри напряжение. Знакомое мне состояние, когда мозг перегружен и выдаёт только фоновый шум раздражения.

Я прижала фикус на коленях крепче. Листья пахли пылью и квартирой, которую я только что покинула. Этот запах казался теперь чужим, как аромат из прошлой жизни. Я сосредоточилась на дыхании. Вдох – пахнет старым пластиком сиденья и его кофе. Выдох – пытаюсь вытолкнуть ком неловкости из горла. Это не работало. Он занимал не только половину сиденья, но и половину моего пространства для манёвра. Моё бегство в одиночестве было грубо нарушено. Теперь это было бегство с попутчиком-циником, который умудрился за минуту увидеть всю мою детскую уловку с растением.

Я краем глаза снова изучила его руки. Они лежали на коленях, пальцы спокойно сложены. Те самые, с тонким шрамом. Ни колец, ни следов от них. Холостяк? Или просто не любит украшения? Его куртка была хорошего кроя, но не новая, ткань на локтях слегка лоснилась. Рюкзак – тот самый, матовый, потертый – стоял у его ног. Дорогая модель, я узнала логотип. Но ей явно пользовались, таскали, не берегли. Противоречие. Как и он сам: спокойная уверенность, но взгляд, полный какой-то внутренней усталости. Беженец, как и я. Только, наверное, от чего-то более конкретного, чем общая тоска.

Автобус нырнул в длинный тоннель. Свет в салоне на мгновение погас, и в темноте его отражение в стекле исчезло. Остался только тёплый силуэт рядом, его дыхание, чуть более глубокое, чем моё. Я зажмурилась, пытаясь представить, что я одна. Но иллюзия не сработала. Его энергетическое поле было слишком плотным, слишком… реальным. Он не был фоном. Он был помехой. Препятствием номер один на моём новом пути.

Когда свет зажёгся снова, я увидела первые снежинки. Одна прилипла к стеклу прямо перед моим лицом, идеально шестиугольная, хрупкая. Прожила секунду и растаяла, оставив жирную каплю. Потом ещё. И ещё. За окном ночная тьма начала заполняться белыми, мельтешащими точками. Сначала редко, потом гуще. Они кружили в свете фонарей, безумный, красивый танец. Я уставилась на них, заворожённая. Метель. В прогнозе ничего не было. Или я не смотрела?

В салоне кто-то громко чихнул. Бабушка с тележкой начала копаться в сумке, шурша целлофаном. Но общий гул стих, сменившись настороженным вниманием. Все смотрели в окна. Дорога, ещё минуту назад чёрная и чёткая, теперь расплывалась в молочной мути. Фары автобуса выхватывали из тьмы лишь бешеный вихрь снежинок и размытые очертания обочины.

И тут по радио в кабине что-то захрипело, треснуло. Голос, не наш шофёр, прорвался сквозь помехи – отрывистый, официальный, с плохо скрытой тревогой: «…всем экипажам на участке 205-й… снежный фронт… резкое ухудшение… видимость ноль… рекомендовано…»

Последнее слово потонуло в шипении. Наступила тишина, густая, как вата. Потом студент с гитарой сзади нервно захихикал, но смешок тут же оборвался. Водитель что-то пробормотал себе под нос, его силуэт за рулём наклонился вперёд.

Моё сердце, только-только успокоившееся, снова заколотилось, застучало в висках. Это уже не было абстрактной неприятностью вроде пятна на кроссовке или назойливого соседа. Это была настоящая, физическая угроза. Мы в автобусе. Посреди трассы. В метель, которая с каждой секундой загущалась. Мысли понеслись обвалом: сугробы, занос, авария, холод, ожидание помощи часами…