Марина Андреева – Попутчик, и прочие неприятности (страница 5)

В его действиях – ни капли раздражения, укора, сочувствия. Только практичная, безжалостная эффективность.

– Держите. Идём.

Он взял у меня из рук мой рюкзак, перекинул через своё плечо поверх своего. Потом схватил мою руку выше локтя. Хватка почти болезненная, но это был якорь. Единственная связь с реальностью. И он снова пошёл, не выпуская моей руки, таща за собой.

Мы шли. Вечность. К тому жёлтому, мерцающему огоньку. Силуэт рядом с ним становился чётче. Маленький, квадратный. И цвет… в свете фонаря он казался невероятным, яблочно-зелёным пятном в монохромном аду.

«Запорожец».

Рядом с открытой дверцей, освещённая изнутри салона, стояла фигура. Не мужик. Женщина. В дублёнке до колен и вязаной шапке с помпоном, трепыхавшимся на ветру.

Её голос, хрипловатый, полный невероятной, бесшабашной энергии, перекрыл вой ветра:

– Ну что, птенцы? Промочить крылышки не боитесь? Садитесь, довезу. Только притиснитесь – место святое. Мой «Зяма» пассажиров не любит, но меня слушается.

Я стояла, обмерзшая до костей, ошарашенная. Мозг отказывался складывать картинку. Метель, адская. Машина цвета кислого яблока. Бабушка-спасительница, говорящая с машиной как с одушевлённым существом. И этот каменный истукан попутчик, который, кажется, даже бровью не повёл.

Лео, не моргнув глазом, открыл переднюю дверь.

– Спасибо. Я сяду спереди, помогу смотреть за дорогой.

Он сказал это так естественно, будто садился в лимузин с шофёром. Его спокойствие достигло уровня клинической нормы. Но именно это, этот негнущийся стержень, заставил мои ноги двигаться. Когда мир сошёл с ума, цепляйся за сумасшедшего, который ведёт себя как единственный здравомыслящий.

Я молча, как зомби, залезла на заднее сиденье. Оно было завалено банками. Они зазвенели, закачались. Пахло бензином, старой кожей, ментоловыми леденцами и сладкой вишней. Запах был густым, почти осязаемым, как противоядие от стерильного холода снаружи.

– А ты, золотко, фикус в обнимку? – тётя Люда оглянулась. Её глаза в морщинистом лице блестели не страхом, а азартом. – Поставь между банок, не упадёт. Пристегнись чем-нибудь, хоть верёвкой. А то «Зяма» на ухабах подпрыгивает, как бодрый козлик.

Я засунула фикус между банкой с вишнёвым и крыжовником. Пристёгиваться было нечем. Я вжалась в сиденье, стараясь стать меньше.

Люда села за руль, что-то ласково-ворчливо пробормотала, ударила ладонью по торпеде. Двигатель кашлянул, чихнул, фыркнул и завёлся с таким дребезжащим, яростным тарахтением, что весь кузов затрясся, а банки зазвенели жалобным хором. Звук был ужасным и обнадёживающим. Эта штука жива.

Машина дёрнулась и поползла в белую тьму. Внутри было тесно, душно и жарко после уличного холода. Тепло шло от печки, от Люды, и от Лео… от его спины, которая была в сантиметрах от моих коленей. Его спокойствие теперь физически присутствовало здесь, в этой металлической коробке.

– Ну что, птенцы, – раздался её голос поверх гула мотора. – Рассказывайте по чести. Вместе бежите или как?

Вопрос повис густой и неудобный.

Я заерзала. Лео слегка повернул голову.

– Нет, – сказали мы почти одновременно. Он – ровно, я – слишком быстро.

– Ага, – протянула Люда с улыбкой в голосе. – То есть не вместе, но в одну дыру в такую погоду попали. Романтика. От работы сбежали? От жён-мужей?

Допрос. В тесноте скрыть что-либо было невозможно. Ложь казалась жалкой.

– От работы, – выдохнула я. – Надоело.

– Надоело продавать воздух, – добавил Лео неожиданно, глядя в белую мглу. – Или его цифровой аналог.

Я взглянула на него с удивлением.

– А! – хмыкнула Люда. – Понятно. Офисный планктон да IT-шник. Оба с горящими глазами от выгорания. Вижу, детки, не первая. А ты, – кивок в мою сторону, – бежишь К чему-то. Чувствую. А он, – кивок на Лео, – ОТ чего-то. Разные вещи, между прочим.

Она говорила так уверенно, будто читала по лбу. И, чёрт побери, была права. Я бежала К своему призрачному домику. Он уезжал ОТ всего.

– А вы, тётя Люда, от чего бежите? – спросил вдруг Лео. Искренний интерес. Социологический опрос в экстремальных условиях.

Люда громко рассмеялась.

– Я, милок, не бегун. Я – возвращенец. На пенсии. Муж помер, дети в городе. В деревне одной скучно. Вот и катаюсь, «Зяму» балую, варенье развожу. А вы, птенцы, для меня – развлечение. Живые, нервные, с историей. Лучше сериала.

Я не знала, смеяться или плакать. Мы с нашей драмой были для неё «развлечением». И почему-то это не обижало, а приземляло.

– А куда, собственно, путь держите? – продолжала она.

Я хотела сказать «Тихий Берег». Но Лео опередил.

– Пока – до вашей Сосновки. Потом – как получится.

– Мудро, – одобрила Люда. – Планы в такую погоду – как мыльные пузыри. Лопнут. Лучше плыть по течению.

Машина накренилась, подбросила на кочке. Банки звякнули. Одна вишнёвая покатилась к моим ногам. Я инстинктивно поймала. Стекло холодное, внутри густой, тёмный цвет.

– Держи, красавица, – сказала Люда. – Потом пригодится. С голоду не помрёте.

Я прижала банку к груди рядом с фикусом. Абсурдная коллекция: два растения и варенье. Моё имущество в новом мире.

И тут «Запорожец» издал звук, от которого похолодело внутри. Резкий, болезненный скрежет, будто кошка царапнула железо изнутри. Потом – глухой хлопок. Машина дёрнулась, кренилась на левый бок и… замерла. Двигатель захлебнулся и стих. Наступила тишина, оглушительная после рёва. Только завывание метели за стёклами.

Люда стукнула кулаком по рулю с привычной досадой.

– Вот чёрт! Опять он, старый дурак! Ну я же говорила, ремень трещал!

Слово «ремень» прозвучало как приговор из другого, технического языка. Я сидела, прижимая банку и фикус, и чувствовала, как надежда, только-только начавшая теплиться, уходит, как вода в песок. Мы посреди леса. В метель. В сломавшейся машине цвета детской неожиданности. Уже не смешно. Страшно.

Лео уже открывал дверь. Холодный воздух с воем ворвался в салон.

– Посмотрим, – сказал он просто и вышел.

Люда, кряхтя, последовала. Я осталась одна в холоднеющей железной коробке. Меня охватило острое, унизительное чувство бесполезности. Они там что-то делают, чинят, понимают. А я сижу с банкой. Лишняя в этой мужской (и бабушкиной) схватке с железом.

Но сидеть одной в темноте было страшнее. Я открыла дверь. Ветер рванул её, едва не вырвав. Метель ударила в лицо. Я вылезла, прислонилась к холодному кузову.

Люда стояла, склонившись над открытым капотом, из которого валил пар. В руках потрёпанный фонарик. Лео заглянул внутрь, его лицо в жёлтом свете – сосредоточенное.

– Ремень генератора, – произнёс он через минуту. Голос ровный, констатация факта, а не приговор. – Порвался. Временный ремонт возможен, но ехать далеко нельзя.

– Ведёшь, парень! – одобрительно хлопнула его по плечу Люда. – Вижу, рукастый. Не похож на стихоплёта.

Он лишь усмехнулся – коротко, беззвучно. Усмешка в свете фонаря, среди завывающей тьмы, смотрелась правильно. Он был в своей стихии. Не в коде. Здесь, в лесу, с поломанной машиной. Человек действия.

А я стояла в стороне, кутаясь в куртку. Снег таял на лице и стекал за шиворот. Я была наблюдателем. Дополнением. Человеком с фикусом и вареньем. И это бесило. Не их, а себя. Свою беспомощность.

– Ну что ж, – вздохнула Люда, захлопывая капот. – Сидеть тут – не вариант. Замёрзнем, как суслики. Знаю я тут место. За поворотом, по просёлку, избушка лесника старая стоит. Дотопаем. Ночь переждём. Там и печка есть.

Ночь. В избушке. В лесу. С этими людьми.

Лео посмотрел на меня. Не спрашивая. Оценивая. Сможет ли? Я выпрямила спину, хотя ноги дрожали от холода.

– Дотопаем, – сказала я. Голос прозвучал твёрже, чем ожидала.

Люда кивнула, довольная.

– Ну вот и славно. Орлы вы мои, хоть и мокрые. Собираем вещи, что нужнее. Остальное – в машине. «Зяма», потерпи, старик, завтра за тобой приедем.

Мы начали собираться. Люда вытащила из багажника потрёпанный рюкзак и чугунок. Лео взял свой рюкзак и мой. Я упорно прижала к груди свой фикус и банку. Это было моё. Мой вклад в безумие.

Люда указала направление – в сторону от дороги, в чащу, где между деревьями угадывалась едва заметная тропинка, наполовину занесённая.

– Ну, вперёд, экспедиция! – крикнула она. Команда к старту самого дурацкого, самого необходимого в жизни похода.

Люда шла впереди, прокладывая путь своим плотным телом, как ледокол. Лео за ней, его шаги чёткими, он нёс оба рюкзака, и, кажется, даже не запыхался. Я плелась последней, и уже через десять шагов поняла – это не прогулка. Это марш-бросок по пересечённой местности с препятствиями.

Препятствие первое: снег. Он был не пушистым и мягким, а плотным, цепким, по колено, а местами и выше. Ноги проваливались, вытаскивать их было мучительно. Холодная влага моментально промочила джинсы до самого бедра.

Препятствие второе: лес. Тропинка то пропадала, то появлялась вновь, отмеченная лишь чуть меньшей высотой сугроба между стволами. Ветки, отягощённые снегом, хлестали по лицу, сбрасывали на голову ледяную пыль. Темнота под пологом леса была густой, сизой, фонарь Люды выхватывал лишь жалкий кружок впереди.

Препятствие третье: моё снаряжение. Фикус в одной руке, банка варенья в другой. Баланс нулевой. Я шла, раскачиваясь, как пьяная, то и дело хватаясь за деревья. Дыхание сбивалось, в груди кололо. Я отставала.