Марина Андреева – Попутчик, и прочие неприятности (страница 6)

Лео обернулся, увидел мои мучения, остановился. Подождал, пока я поравняюсь. Не сказал ни слова. Просто шёл теперь чуть медленнее, чтобы я могла держаться в луче его фонаря. Это молчаливое снисхождение било по самолюбию больнее любой насмешки.

И я споткнулась. Не просто оступилась – нога попала в какую-то невидимую яму под снегом, корягу, камень. Я полетела вперёс, не успев даже вскрикнуть. Фикус и банка вылетели из рук. Я грохнулась грудью в снег, и он во рту, в носу, за воротник. Удар вышиб воздух.

Я лежала, задыхаясь, чувствуя, как леденящая сырость мгновенно пропитывает куртку на груди. Унижение накрыло с головой. Я не просто бесполезна. Я – обуза, которая ещё и падает.

– Чёрт! – выдохнула я в снег, ударив по нему кулаком. Слёзы подступили к глазам, смешиваясь с талой водой на лице.

Тень упала на меня. Лео. Он без лишних слов подошёл, подхватил меня под мышки и поставил на ноги. Действие быстрое, безэмоциональное, как у спасателя на учениях. Потом он наклонился, откопал из снега банку, проверил, не треснула ли. Потом нашёл фикус, отряхнул его, осмотрел листья.

– Кажется, жив, – произнёс он своим ровным тоном, протягивая мне растение.

Я взяла фикус, не глядя на него. Горечь стояла в горле.

– Спасибо, – прошипела я, чувствуя, как щёки пылают от стыда.

Он кивнул. Потом снял с плеча мой рюкзак.

– Давайте я.

– Не надо, – попыталась возразить я, но голос звучал жалко.

– Надо, – сказал он просто, перекинул мой рюкзак через своё плечо поверх своего и повернулся, готовый идти дальше. – Идите за мной. Тяжелее всего последний участок.

Ненавижу это. Ненавижу, что он прав. Ненавижу его молчаливую, бесполезную заботу о растении, когда я сама едва стою. И почему от этого хочется не кричать, а расплакаться от бессилия?

Я поплелась следом, теперь уже без груза, но чувство собственной ничтожности давило тяжелее любого рюкзака. Он нёс мои вещи. Из-за моей беспомощности. Я была ребёнком в этой экспедиции выживания.

Мы шли ещё минут двадцать, которые показались вечностью. Ноги стали ватными, дышать было больно от холодного воздуха. И вот Люда, шедшая впереди, остановилась и указала фонарём чуть в сторону.

– Вон она, красавица.

Я подняла голову. В просвете между деревьями угадывался тёмный, низкий силуэт. Не избушка даже – скорее, барак, сарай. Кривая труба печки, занесённая снегом крыша. Ни огонька, ни признаков жизни. Только тёмный прямоугольник двери, словно провал в ещё большую тьму.

– Вот мы и дома, – сказала Люда, и в её голосе прозвучало удовлетворение. – Ну что, птенцы, последний рывок. Вперёд, к теплу и уюту.

Она двинулась к этому тёмному силуэту. Лео пошёл за ней. Я замерла на секунду, глядя на эту чёрную дыру в белом лесу. Это был конец главы моего старого «я» – того, кто боялся, падал, был обузой. За этой дверью ждала неизвестность: холод, сырость, неловкость. Но и шанс. Шанс согреться. Шанс не быть одной.

Я сделала глубокий вдох, вжала фикус в уже промокшую куртку и пошла к тёмному прямоугольнику двери, который с каждым шагом становился всё реальнее. Это был порог. И мне оставалось только шагнуть внутрь.

ГЛАВА 3: Ночь в избушке

Дверь поддалась с таким скрипом, будто её не открывали со времён последней войны. Люда, не раздумывая, ввалилась внутрь, и её силуэт растворился в черноте.

Я застыла на пороге, вжав в себя банку с вареньем. Холодный воздух, что вырывался из провала, был не просто морозным. Он был другим – тяжёлым, спёртым, пропитанным историей забвения.

И запах. Сначала я почувствовала влажную, сладковатую гниль старого дерева, потом – едкую, аммиачную ноту мышиного царства, а под всем этим – плоский, горьковатый дух плесени, въевшейся в самые стены. Мой желудок сжался. В голове пронеслись картинки из дешёвых хорроров: скелет в углу, глаза, сверкающие в темноте, липкая паутина на лице.

– Царство мышиного короля, – пробурчала Люда где-то внутри, и тут же в темноте метнулся жёлтый луч фонаря.

Свет выхватил из небытия фрагменты реальности, один уродливей другого. Кривая печка-«буржуйка», вся в ржавых подтёках, словно она плакала железными слезами. Труба от неё уходила в черноту потолка, и непонятно было, цела ли она вообще. У стены – два узких помоста из тёмных, неструганых досок, нары. На них лежало что-то тёмное – то ли тряпьё, то ли сено, превратившееся в труху. Пол был земляным, утоптанным в камень, но кое-где проваливался под ногой. И всюду – слой пыли. Не лёгкий налёт, а густой, войлочный ковёр, который, казалось, шевелится в такт сквознякам.

Холод здесь был особым. Он не кусал, как на улице. Он обволакивал, просачивался через одежду медленно и верно, пропитывая кожу липкой, костной сыростью. Я почувствовала, как мурашки побежали по спине, и это не было от мороза. Это был страх. Первобытный, животный ужас перед этим каменным мешком.

– Но печка цела, и это главное! – провозгласила Люда, и её голос, слишком громкий, отдался эхом, будто мы были в склепе. Она говорила о печке, как о спасении. Я видела в ней только ржавый саркофаг.

Лео вошёл за мной, и его плечо на секунду коснулось моего. Контакт был мимолётным, но твёрдым. Он не стал стоять и содрогаться. Его взгляд, узкий и быстрый, как луч сканера, прошелся по стенам, потолку, углам. Он не видел грязь и ужас. Он видел конструкцию, ресурсы, угрозы и возможности.

И он сразу двинулся к печке. Поставил рюкзаки на самое, как ему показалось, сухое место у стены. Снял перчатки тонким, точным движением и прикоснулся тыльной стороной ладони к ржавому боку «буржуйки». Потом поднял голову, проследив за трубой. Его лицо оставалось невозмутимым. Потом он пошёл в угол, где в беспорядке валялись несколько сырых, почерневших поленьев, похожих на окаменевших животных. Поднял одно, понюхал, поморщился едва заметно.

– Тяга есть, – констатировал он, и слова прозвучали как диагноз, а не приговор. – Дрова сырые. Но гореть будут.

Я стояла, приросшая к порогу. Банка с вареньем в моих руках была ледяной и бесполезной. Всё моё тело кричало: «Беги!». Но бежать было некуда. Только в белую метель, в ледяную смерть. Эта мышиная нора была лучшим из худших вариантов. И от этого сознания стало ещё горше.

– Мы… здесь ночевать? – мой голос сорвался на шепот, тонкий и надтреснутый. Он повис в холодном воздухе, смешавшись с пылью.

Люда обернулась, луч фонаря ударил мне прямо в лицо, ослепив.

– А ты в пятизвёздочный «Хилтон» собралась, золотко? – в её интонации не было злости, только усталая, почти материнская досада. – Сидеть и ныть – себе дороже. Работать надо! Дрова подсушить, место расчистить. Парень, глянь-ка в сенцах, может, старый веник или тряпка валяется. Девушка, не стой столбом, протри хоть что-нибудь, пылищу собери, дышать же надо!

Дышать. Да, надо было дышать. Но каждый вдох приносил с собой запах тления. Я чувствовала себя загнанным зверем, который упёрся в тупик.

Это конец. Это именно та точка, куда вела моя «смелая» дорога в новую жизнь. Не к берегу озера, а в грязную яму. И вокруг – чужие люди. Один – молчаливый робот, другая – бабушка-командир. И мышь, наверное, которая сейчас смотрит на меня из темноты.

И в этот самый момент Лео сделал то, что заставило моё сердце ёкнуть от неожиданности. Он вернулся из сеней не с веником, а с охапкой чуть менее сырых щепок и смятым газетным листом. Он опустился на корточки перед печкой, достал из кармана своего рюкзака не мультитул, а… плоскую жестяную коробочку. Открыл её. Внутри, аккуратно уложенные в ряд, лежали несколько таблеток сухого спирта в синих упаковках.

Кто он такой? Турист-экстремал? Спасатель МЧС в отставке? Парень, который всегда готов к апокалипсису?

Он не пояснял. Положил одну таблетку в центр сложенных щепок, чиркнул зажигалкой. Маленькое голубое пламя ожило, затанцевало на ветру сквозняка. Поначалу только дымок пополз в сторону, едкий и густой. Я закашлялась, глаза заслезились. Но Лео не отвлекался. Он наклонился, сложил ладони рупором и подул – не резко, а ровно и сильно, направляя поток воздуха точно под основание будущего костра. Пламя дрогнуло, обняло мокрое дерево, зашипело, но не погасло. Он подул ещё раз. И ещё.

И тогда раздался звук. Тихий, но ясный, как первый аккорд симфонии в гробовой тишине. Треск. Сухой, радостный треск побеждённой сырости. И из щелей между щепок вырвался первый, крошечный язык оранжевого пламени. Он был смешной, слабый, но он был живым. Он боролся.

Лео аккуратно подложил клочок газеты. Пламя схватило его, выросло, стало увереннее. Свет. Настоящий, тёплый, живой свет заплясал на ржавых боках печки, отбросил гигантские, уютные тени на стены. Холод отступил на полшага. Тьма перестала быть абсолютной.

Я стояла и смотрела, как этот человек, не сказав ни слова утешения, сделал то, что было важнее любых слов. Он создал огонь. Очаг. Центр. И в моей груди что-то дрогнуло и перевернулось. Это не была надежда. Скорее, тупое, животное понимание: план рухнул. Жизнь продолжилась. На новых, диких условиях. И нытьё действительно было бесполезно. Нужно было делать. Хотя бы самое простое.

Я поставила банку на единственный кривой табурет, сорвала с головы мокрый шарф и повернулась к Люде.

– Чем вытирать? – спросила я. Голос звучал хрипло, но уже не дрожал.