Марина Андреева – Попутчик, и прочие неприятности (страница 8)

Слова вырывались легко, как будто их ждал этот момент. И звучали они банально, до слёз. «Устала от фальши». Таких, как я, миллионы. Но почему-то, сказанное здесь, у огня, перед этими людьми, это приобретало вес. Не глобальная драма, а простая констатация факта: банка треснула, декорация рассыпалась, и внутри оказалась пустота.

Наступила пауза. Люда кивала, её морщинистое лицо было серьёзным, без тени насмешки. Лео не смотрел на меня. Он разглядывал свою ложку, как будто изучал её молекулярную структуру.

– А у меня… – он начал так же тихо, после долгого молчания. – У меня сломалось одно правило.

Я подняла на него взгляд.

– Правило?

– Да. В программировании есть базовое правило: функция должна возвращать предсказуемый результат. Иметь смысл, – он отложил ложку, сложил руки перед собой. – Я много лет писал такие функции. Создавал алгоритмы. Они решали задачи – финансовые, логистические. Считали безупречно. Но в какой-то момент я перестал понимать, что они считают. И зачем. Результат перестал что-то значить. Для меня. Цифры на экране… они перестали быть цифрами. Стали просто шумом. Белым шумом. А я стал функцией, которая обслуживает другие функции. Которую обслуживают другие функции. Человек… куда-то делся. Растворился в процессах.

Он говорил не так, как я. Более сжато, технично, используя странные метафоры. Но боль за этими словами, это чувство опустошения, потери себя – было тем же самым.

– И люди вокруг стали видеть не меня, – добавил он уже почти шёпотом, глядя в одну точку на полу. – А мою функцию. Мой… ресурс. Это невыносимо.

Мы говорили не друг с другом, а в пространство, обращаясь скорее к Люде, как к беспристрастному судье, или к огню, который всё принимает и ничего не осуждает. Мы выкладывали свои козыри – не козыри успеха, а козыри поражения. И в этом было странное облегчение.

Люда слушала, её взгляд переходил с одного на другого. Она не перебивала, не давала советов. Просто слушала, жуя последнюю ложку каши.

– Вижу, вижу, – прошептала она наконец, медленно качая головой. – Оба с пустыми ведрами за водой пришли. Он – отравленную, ты – выдохшуюся. И думаете, что в новом колодце вода волшебная будет, – она тяжело вздохнула. – Ну что ж… Может, дорога напоит. А пока – доедайте варенье, детки. Сладость в жизни, даже самая простая, лишней не бывает. Особенно когда вокруг одна кислятина.

И она снова принялась накладывать нам по последней ложке липкой, терпкой клюквы. Разговор закончился так же внезапно, как начался. Никаких объятий, слез, слов поддержки. Но что-то изменилось. Невидимая стена между нами, «попутчиками по несчастью», не рухнула, но в ней появилась трещина. Сквозь неё мы увидели в другом не просто раздражающего незнакомца, а такого же «беглеца». С разными историями, разными ядами, но с одной и той же пустотой внутри, которую они надеялись заполнить в дороге.

И от этого есть простую кашу с чужой ложки из общего чугунка стало чуть менее странно. Чуть более по-человечески.

Варенье закончилось. Чугунок опустел и был аккуратно отставлен в сторону. Печка, наконец раскочегаренная, дала столько тепла, что в избушке стало почти душно. Сырость отступила к стенам, превратившись в холодные, мокрые потёки, но до нас, сидящих в эпицентре тепла, она уже не добиралась. Мы пребывали в сонной, сытой апатии, слушая, как ветер за стеной воет всё так же безумно, но теперь его вой стал просто фоновым шумом, музыкой к нашему маленькому, тёплому островку.

Именно в этот момент Люда, зевнув так, что её челюсть хрустнула, объявила:

– Ну что, орлы, пора на боковую. Завтра ранний подъём, до Сосновки топать. Силы понадобятся.

Она поднялась, потянулась, и все её кости затрещали, как сухие ветки. Потом указала пальцем, точным, как указка, на нары.

– Вам, молодёжь, на верхних. Там и повыше, и посуше будет от пола. Не стесняйтесь, я сплю как сурок, храплю только на классику, да и то тихо. А я тут, у печки, на своём половичке. Тепла хватит, а спина моя старые доски не одобрит.

Мои сонные, перегруженные мозги с запозданием обработали информацию. «Вам, молодёжь». На нары. На одних нарах. С ним. В тридцати сантиметрах друг от друга. Всю ночь.

Я осторожно, будто крадучись, перевела взгляд на Лео. Он уже встал, собирал ложки в чугунок, чтобы вынести его в сени. Его лицо, освещённое теперь только багровым светом углей, ничего не выражало. Ни малейшей тени смущения, протеста или иронии. Он просто принял это как следующий логический, неизбежный пункт в алгоритме выживания: поели, теперь нужно спать, чтобы восстановить силы для утреннего перехода. Всё.

– Я… может, я тоже у печки? – выпалила я, чувствуя, как огонь от смущения заливает щёки. – Места вроде хватает…

Люда фыркнула, протягивая руку, чтобы потушить фонарь.

– Места хватит только для одной старой кости, которая все кости помнит. А ты, золотко, на нарах не замёрзнешь. Тепло поднимается. Да и, – она лукаво прищурилась, и в полутьме её глаза блеснули, – спите вы оба, как убитые, после такой дороги. Ничего не заметите. Ничего и не будет.

Протестовать дальше было бессмысленно. Это выглядело бы как истерика. А я слишком устала для истерики. Я слишком устала вообще для всего. Я молча поднялась, подошла к нарам. Доски, даже очищенные от мусора, казались грубыми, неприступными. Лео снял с полки свою уже высохшую куртку, аккуратно сложил её в прямоугольник и положил на одну половину нар, ближе к стене.

– Можете использовать как подушку, – сказал он нейтральным тоном инструкции по эксплуатации. Потом достал из рюкзака свой свитер, тот самый, пахнущий дымом и чем-то чистым, и положил на другую половину. – Это вам. Толще.

Это не было жестом рыцаря, подстилающего плащ. Это была эргономика. Рациональное распределение ресурсов для обеспечения оптимальных условий отдыха всех участников группы. И от этого было ещё неловче, ещё унизительнее.

– Спасибо, – пробормотала я, глядя в пол.

– Не за что.

Я забралась на нары. Это был целый квест – сделать это максимально незаметно и грациозно в промокших термолеггинсах, толстых носках и с одеревеневшими от усталости мышцами. Я издала какой-то неловкий звук, споткнулась о край доски и в итоге плюхнулась на свою половину, стараясь занять как можно меньше места. Устроилась на самом краешке, спиной к нему, лицом к шершавой, холодной стене. Свитер под щекой был мягким и всё ещё хранил лёгкий запах его стирального порошка. Я натянула на себя свою уже высохшую, но жёсткую куртку вместо одеяла. Она пахла дымом и дорогой.

С другой стороны раздался скрип. Негромкий, но отчётливый. Он ложился. Я чувствовала каждое движение через доски, которые были не статичной конструкцией, а живым, отзывчивым существом. Как он устроился, вздохнул, как замер, найдя, видимо, наименее неудобную позу. Между нами было сантиметров тридцать. Может, сорок. Целая пропасть цивилизации, личного пространства, социальных норм. И в то же время – ничто. Один неловкий поворот во сне – и мы соприкоснемся.

Люда потушила фонарь. Тьма нахлынула мгновенно, густая, бархатная, почти осязаемая после яркого света. Единственным источником illumination стали теперь тусклые угли в печи, отбрасывающие на потолок и часть стены пульсирующие багровые блики, похожие на отражение далёкого пожара. И в этой внезапной, плотной темноте все звуки обострились до болезненной чёткости. Треск остывающего металла печки, похожий на тиканье огромных часов. Ровный, немного хриплый храп Люды, который начался почти мгновенно – она и правда спала как сурок. И его дыхание. Глубокое, спокойное, размеренное. Где-то там, за моей спиной.

Он в сантиметрах от меня. Я чувствую не тепло, а его присутствие. Осязаю его дыхание затылком. Это невероятно, сюрреалистично и… невыносимо неловко. Что, если я захраплю? Что, если во сне повернусь и толкну его? Что, если он…

Я лежала, вытянувшись в струнку, стараясь дышать как можно тише, боясь пошевелиться даже мизинцем. Казалось, любое движение, даже случайное касание тканью, будет подобно взрыву в этой хрупкой тишине. Мои мышцы, только-только начавшие расслабляться, снова задеревенели от напряжения. Я думала о том, чтобы вообще не спать. Просто пролежать так до утра, неподвижно, как мумия. Но усталость была тяжелее страха. Она давила на веки свинцовыми гирями. Тело, согревшись, накормленное, требовало своего. Оно предавало меня, заставляя проваливаться в дрёму.

Я пыталась думать о чём-то отстранённом. О своём фикусе, стоящем у печки. О вкусе клюквенного варенья и о том, как странно, что оно стало самым вкусным десертом в моей жизни. О завтрашнем дне, о Сосновке, о том, что будет дальше. Но мысли упрямо скатывались к ритмичному, ровному дыханию за моей спиной. Оно было… успокаивающим. Монотонным. Как шум прибоя или стук колёс поезда. Предсказуемым. И против своей воли, в этом странном, неловком, тёплом коконе из темноты, звуков и подавляющей близости чужого тела, я начала проваливаться в сон. Напряжение в мышцах медленно таяло, уступая место тяжёлой, животной, всепоглощающей усталости. Последнее, что я почувствовала, прежде чем сознание отключилось, – это лёгкий, едва уловимый, но теперь уже знакомый запах дыма и чистоты от свитера под щекой. Его свитера.