Марина Андреева – Попутчик, и прочие неприятности (страница 2)

Желудок скрутило от нервной дрожи, заурчало предательски громко. Требовался кофеин. Укол энергии. Хоть какая-то точка опоры в этом качающемся мире. Рядом маячил зелёный островок «Кофе с собой». Я протиснулась к стойке, чувствуя, как кто-то наступает мне на пятку.

– Капучино, средний, – бросила я бариста, девушке с пустым, выцветшим взглядом.

Она кивнула, не глядя, щёлкнула кнопкой на аппарате. Машина загрохотала, зашипела паром. Через минуту она протянула мне картонный стаканчик, обжигающий даже через гофру. Я сунула ей купюру, взяла сдачу, не считая. Отвернулась от стойки, сделала первый глоток, пробираясь сквозь толпу. Горькая, водянистая жижа обожгла язык. Отвратительно. Но это было хоть что-то. Я сделала второй глоток, и в этот момент чей-то невидимый, огромный рюкзак с силой толкнул меня между лопаток.

Я взвыла внутри, пошатнулась. Горячая жидкость хлестнула через край стакана, широким, грязно-коричневым потоком разлилась по ослепительно-белому мыску правого кроссовка. Попала на шнуровку, впиталась в ткань, оставила жирное, неотмываемое пятно.

Я замерла посреди потока. Уставилась на это идеальное, ужасающее пятно. На символ новой жизни, испорченный в первые же пятнадцать минут. Абсурд достиг такой кристальной, почти художественной чистоты, что внутри всё перевернулось, сжалось, а потом резко распрямилось. Сначала к горлу подкатил тугой, горячий ком, глаза застилала влажная пелена. Потом из груди вырвался звук – не плач, а сдавленный, хриплый, неуправляемый хохот. Истерика, поднимающаяся из самой глубины. Я стояла, трясясь, с двумя растениями в руках и дымящимся стаканом, и смеялась. Тихим, сумасшедшим, неостанавливаемым смехом.

– Ну конечно, – прошипела я сквозь смех в пространство, не видя лиц вокруг. – Карма. Чёртова карма за всех тех розовых зайчиков, пушистых единорогов и глянцевые обещания счастья в баночке!

Прохожие косятся, обходят широкой дугой, бросают странные взгляды. Сумасшедшая девка с цветами и кофе. Пусть думают. В этот момент мне было плевать. Абсолютно.

Смех иссяк так же внезапно, как начался. Откатился, оставив после себя вакуум и странное, холодное, почти металлическое спокойствие. Я перевела дух. Всё. Точка. Хватит. Нервничать, бояться, переживать из-за пятна на кроссовке – бессмысленно. Это пятно стало теперь не катастрофой, а первым трофеем. Боевым шрамом. Напоминанием, что путь начинается не с парадного входа, а со спотыкания о порог.

Я допила остатки холодного, отвратительного кофе до самого горького дна. Швырнула смятый стакан в ближайший переполненный бак. Смахнула с ресниц предательскую влагу – от смеха или отчаяния, уже не важно. Подняла голову. Взгляд, теперь ясный и острый, снова нашёл светящееся табло. Строка. Платформа 4. Рейс 145. Отправление через двадцать минут.

Я глубже втянула лямки рюкзака, перехватила фикусы, прижала их к себе так, чтобы не задеть прохожих. И пошла. Уже не пробивалась, не протискивалась. А разрезала толпу прямым, уверенным курсом. Цель была ясна. Кроссовок оттирать, вытирать, расстраиваться из-за него – не стала. Пусть пятно останется. Первая метка. Первая цена, заплаченная за билет в неизвестность.

Длинный, освещённый лампами дневного света коридор вывел к платформам. Здесь пахло уже иначе – дизельным выхлопом, холодным бетоном и свободой. Автобусы стояли в ряд, похожие на уставших, спящих металлических зверей. Я сверяла номера, и цифры наконец перестали прыгать. 142… 144… И вот он. 145. «Великие Луки – Сосновый Перевоз – Тихий Берег». Названия выстроились в строчку, звучали как заклинание, как обещание другого, незнакомого мира. Мира, где, возможно, не будет розовых зайчиков. И где, возможно, я смогу наконец услышать тишину. Собственную. Я сделала последний шаг к открытым дверям. Впереди ждала дорога. И теперь, с пятном на кроссовке и двумя фикусами в руках, я была готова её начать.

Холодное стекло окна приятно жгло лоб. Я закрыла глаза, пытаясь заглушить рёв двигателя, но он проникал внутрь через вибрацию сиденья, отдавался в рёбрах глухим гулом. Десять часов пути. Десять часов ничего. Ни звонков, ни писем, ни необходимости улыбаться. Абсолютная тишина, прерываемая только стуком колёс по стыкам и храпом кого-то сзади. Это был не побег – это было растворение.

Я открыла глаза. За окном проплывали унылые поля, сменяемые редкими огоньками деревень. Сумерки сгущались, окрашивая всё в сизый, безнадёжный цвет. Я обхватила стакан с чаем – он уже остыл, оставил на картоне жирные разводы. Вода с привкусом пыли и металла. Я сделала глоток, поморщилась. Даже эта гадость казалась частью очищения. Как горькое лекарство.

Фикус на соседнем сиденье стоял неподвижно, его листья поникли от дорожной тряски. Второй, у моих ног, периодически поскрипывал горшком при каждом повороте. Моя зелёная свита. Два немых стража, охранявших моё одиночество. Я поймала себя на мысли, что разговариваю с ними в уме. Рассказывала о том, что видела за окном. О чём молчала уже год. «Вон видишь? Заброшенный завод. Похож на моего бывшего, – шептала я про себя, глядя на ржавые конструкции за забором. – Тоже когда-то работал, а теперь только вид портит». Это было слабоумием. Но в этой замкнутой капсуле, в этом движущемся гробу с салоном «под кожу», правила отменялись. Можно было сойти с ума на законных основаниях.

Я откинулась на спинку, уставилась в потолок с потёртой сеткой светильников. Вспомнила последний разговор с матерью. «Ты что, с ума сошла? В какую глушь? У тебя же карьера!» – её голос звенел в трубке, как сигнал тревоги. Карьера. Да. Карьера по созданию иллюзий для тех, кто мог их купить. Я продавала сон о совершенстве, сама просыпаясь каждое утро с тяжёлой головой и чувством, будто прожила чужой день.

В салоне запахло пирожком. Кто-то впереди развернул целлофановый пакет. Запах жареного лука и дешёвого фарша ударил в нос, смешался с ароматом пыли и моей тоски. Желудок предательски заурчал. Я не ела с утра. Нервы. Теперь они утихли, оставив после себя пустую, ноющую яму. Я порылась в рюкзаке, нашла смятую шоколадку. Разломила её, отломила кусок, положила на язык. Сладость показалась приторной, почти отвратительной. Но я заставила себя проглотить. Топливо. Надо было заправляться.

Резкий голос водителя, усиленный хриплым динамиком, заставил вздрогнуть:

– Господа, проверяем билеты. Все места по билетам. Свободных нет.

Лёгкая, знакомая дрожь пробежала по спине. Мой план. Мой хитрый, детский план с фикусом-захватчиком. Я наклонилась к рюкзаку, делая вид, что ищу что-то в боковом кармане. Всем видом, всей позой кричала: «Место занято! Занято мной, моими проблемами и моим молчаливым растением! Проходите мимо!»

Я украдкой наблюдала за проходом. Парочка студентов где-то сзади что-то оживлённо обсуждала. Бабушка с тележкой жевала тот самый пирожок. Мир продолжал жить своей жизней, не обращая на меня внимания. И это было прекрасно.

Дверь в передней части автобуса с шипением отъехала в сторону. В салон ворвалась струя ледяного, свежего воздуха, и тут же за ним – последний пассажир.

Мужчина. Лет тридцати. Тёмная, немаркая куртка, простые джинсы. Никаких ярких аксессуаров, никакого намёка на стиль или его отсутствие. Полная нейтральность. В одной руке – чёрный, практичного вида рюкзак, не новый, но крепкий. В другой – бумажный стаканчик, из которого валил лёгкий пар.

Он на секунду замер у водителя, что-то сказал, кинул. Сверился с экраном телефона, поднял взгляд, пробежался им по салону. Взгляд был не блуждающим, а сканирующим. Целевым. Он искал своё место.

И пошёл по проходу. Шаг у него был лёгкий, но чёткий. Не спешил, но и не тянул время. Подошёл к ряду с гитаристами, сверился с номерами, прошёл дальше. Бабушка с тележкой мелькнула в проёме между креслами. Он кивнул ей, вежливо посторонился.

Сердце начало стучать где-то в висках. Глупо. Абсолютно глупо. Мест много. Пол-автобуса пустует.

Он приближался. Я видела его отражение в тёмном стекле – смутные черты, тёмные волосы, чуть растрёпанные. Сосредоточенное выражение лица. Он смотрел на номера над сиденьями, затем опускал взгляд, сверяя.

Его тень легла на спинку моего кресла. Холодок пробежал по спине, хотя в салоне было душно.

Он остановился. Прямо напротив моего ряда.

Я застыла, не дыша. Периферией зрения видела его джинсы, тёмные ботинки. Он снова посмотрел на телефон. Потом поднял голову и уставился прямо на номер над нами – 12B. Потом его взгляд опустился. На мое сиденье. На соседнее. На фикус, который восседал там с видом полноправного владельца.

Время замедлилось. Шум двигателя отдалился, превратившись в фоновый гул. Я слышала, как хрустит целлофан у бабушки, как студент щиплет струну. Слышала собственное громкое сердцебиение.

Он откашлялся. Негромко, вежливо.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Мой план, моя крепость из одиночества – они рушились в первую же полноценную минуту пути. Глупая, детская уловка с растением разбивалась о реальность в виде человека с билетом.

Я медленно, будто против воли, повернула голову.

Он стоял в проходе, слегка наклонившись, чтобы не задеть потолок. Невысокий, но какой-то… плотно сбитый. Не толстый, а собранный. Волосы тёмные, чуть длиннее, чем принято в офисах, растрёпаны дорогой. Лицо – не броское, но с чёткими чертами. Лоб, нос, подбородок – всё будто выверено, лишнего ничего. И глаза. Тёмные, смотрящие прямо. Не оценивающе, не любопытно. Констатирующе. Как будто он уже всё просканировал и составил предварительное заключение.