Марина Андреева – Попутчик, и прочие неприятности (страница 11)

– Снаряжение продал. Время нет. Да и… компания распалась.

В этих простых словах была целая история. История дружбы, которая закончилась. Или просто разошлась по жизни. Но он не стал развивать тему. И я не стала давить. Это было похоже на осторожный зондирование почвы – с обеих сторон.

Мы шли дальше. Тишина снова сомкнулась вокруг, но теперь она была не неловкой, а комфортной. Насыщенной этим разговором-намёком. И тут мне захотелось ответить тем же. Чем-то своим. Не исповедью, как вчера, а просто фактом. Чтобы баланс сохранился.

– А я… я всегда делала свечи, – сказала я в спину Люде, но на самом деле – ему. – В качестве хобби. Ароматические. С разными запахами. Дурацкая идея, наверное.

Я ждала колкости. Скептической усмешки. Мол, «свечи» – это не дело, не бизнес, баловство.

Но он не засмеялся. Спросил, всё так же глядя перед собой:

– Из чего? Воск? Соевый? Парафин?

Вопрос был техническим. Практическим. Не «зачем?», а «из чего?». И от этого моё напряжение чуть спало.

– В основном соевый. Он экологичнее, – ответила я. – И аромамасла натуральные. Пыталась.

– Сложно? – он обернулся, на секунду встретившись со мной взглядом. В его глазах не было оценки. Было любопытство. Настоящее, инженерное любопытство к процессу.

– Температуру выдерживать сложно, – призналась я, неожиданно для себя входя в азарт. – И с фитилями вечная головная боль. То тонкий, то толстый, то не так горит…

– Фитиль – это по сути капилляр, – сказал он задумчиво. – Задача по физике. Можно рассчитать оптимальную толщину в зависимости от плотности воска и диаметра свечи.

Я засмеялась. Звук смеха в зимнем лесу прозвучал странно, но естественно.

– Ты серьёзно? Рассчитать свечу?

Он усмехнулся в ответ – впервые по-настоящему, широко. Это преобразило его лицо, сделало моложе, почти беззаботным.

– Почему нет? Всё, что можно измерить и оптимизировать, должно быть измерено и оптимизировано.

– Боже, ты и правда технарь до мозга костей, – сказала я, но уже без раздражения. С каким-то даже удивлённым уважением.

– А ты – творец до мозга костей, – парировал он, и в его тоне снова мелькнула та самая, редкая ирония, лишённая яда. – Делать то, что нельзя измерить. Запахи. Красоту.

Он сказал это без насмешки. Как констатацию. И в этой констатации было больше понимания, чем я ожидала.

Мы замолчали, но молчание это было другим. Оно было наполнено этим странным, только что возникшим взаимопониманием. Он видел мир в цифрах и алгоритмах, я – в красках и запахах. И вчера это было причиной для раздражения. Сегодня это стало… просто интересным отличием. Возможно, даже дополнением.

Люда, шедшая впереди, обернулась и крикнула:

– Эй, философы! Лес вас заслушался! Поднажмите, «Зяма» уже близко, скучает, поди!

Мы ускорили шаг. Я шла и думала о том, что мы только что говорили. Не спорили, не огрызались. Просто… говорили. И его голос без сарказма, заинтересованный и спокойный, оказался на удивление приятным. Что со мной происходило? Вчера я готова была его придушить за одно его спокойствие. Сегодня я слушала его рассуждения о капиллярах в фитилях и находила это… милым.

Лес расступился, и впереди показалась знакомая грунтовка, а на ней – угловатый, яблочно-зелёный силуэт. «Запорожец». Он стоял там, как верный пёс, терпеливо ждущий хозяев. Мы дошли.

«Зяма» в утреннем свете выглядел не таким уж жалким. Он выглядел… характерным. Упрямым старикашкой, который не сдался, а просто прилёг отдохнуть. Снег слегка запорошил капот и крышу, но это только добавляло ему шарма.

Люда подошла к машине, похлопала по крыше, как по крупу лошади.

– Ну что, старик, отдохнул? Теперь работать будем.

Она открыла капот. Тот самый порванный ремень лежал внутри, как мёртвая змея. Лео поставил рюкзаки на снег, снял перчатки и заглянул в нутро. Его лицо стало сосредоточенным, глаза сузились. Он что-то пробормотал себе под нос, потом обернулся к Люде.

– Инструмент есть? Хотя бы пассатижи, отвёртка?

– В багажнике должно быть, – Люда махнула рукой. – Там вечный хаос, но покопаться можно.

Она открыла багажник, и оттуда действительно посыпался настоящий клад: старые тряпки, пустые канистры, куски проволоки, какой-то странный железяки. Лео без лишних слов принялся рыться в этом богатстве. Я осталась стоять в стороне, с фикусом в руках. Снова чувство неловкости. Они будут делать мужское дело, ковыряться в железе, а я…

– Девушка, не стой столбом! – крикнула Люда. – Помоги-ка мне. Держи капот, а то на ветру хлопает.

Это было поручение. Простое, но нужное. Я быстро поставила фикус на чистый сугроб у колеса и подбежала, ухватившись за край капота. Холодный металл мгновенно начал жечь пальцы даже через перчатки, но я стиснула зубы и держала.

Люда и Лео погрузились в процесс. Это был настоящий ритуал.

– Так, глянь-ка, шкив не повело? – говорила Люда, указывая грязным пальцем куда-то вглубь.

– Кажется, нет, – отвечал Лео, наклоняясь ниже. – Но ось генератора нужно проверить. Дай-ка ту проволоку потолще.

– На, лови. И изоленту захвати, вон там, в синей коробке.

Они говорили на своём, техническом языке, полном странных слов: «шкив», «натяжитель», «посадочное место». Я почти ничего не понимала, но наблюдала, заворожённая. Лео в работе был другим. Не тем замкнутым, слегка высокомерным парнем из автобуса. Он был сосредоточен, быстр, ловок. Его руки, чистые и с коротко подстриженными ногтями, уверенно орудовали пассатижами, откручивали что-то, затягивали. Он слушался Люду, но не слепо – иногда вставлял своё замечание, короткое и по делу. И она его слушала. Уважительно.

Они нашли кусок прочной, толстой проволоки и начали что-то мастерить. Люда держала, Лео скручивал, обматывал изолентой. Работа шла молча, только с редкими «подержи» и «ещё немного». Я стояла, держа капот, мёрзла, но не решалась пошевелиться. Чувствовала себя статистом в важной сцене.

И тут Лео поднял взгляд и поймал мой глаз. Я замерла, ожидая, что он скажет что-то вроде «тяжело?» или «можешь отпустить». Но он не сказал ничего. Он… улыбнулся. Коротко, по-мальчишески, уголками глаз. Улыбка была быстрой, но искренней. Как будто он говорил: «Видишь этого монстра? Мы с ним справимся. Вместе».

Я не смогла сдержаться и улыбнулась в ответ. Широко, по-дурацки. И в этот момент капот вырвался у меня из закоченевших пальцев и с грохотом захлопнулся.

Грохот был оглушительным. Люда ахнула. Лео отпрыгнул, едва не прищемив пальцы.

Наступила мёртвая тишина. Потом Люда медленно повернулась ко мне.

– Дитя… – начала она с опасной мягкостью в голосе.

– Я… я… простите! – выпалила я, чувствуя, как краснею до корней волос. – Пальцы замёрзли, выскользнуло…

Лео первым рассмеялся. Тихим, грудным смехом, который, казалось, вырывался у него против воли. Он откинул голову назад, и смех его прозвучал в зимнем воздухе чистым и заразительным.

– Ничего страшного, – сказал он, отдуваясь. – Проверка на прочность. Если после такого «Зяма» жив, значит, наш ремонт был качественным.

Люда сначала хмурилась, потом тоже не выдержала и фыркнула.

– Ладно, ладно, не убийца ты, а растяпа. Дай-ка снова открою. Только держи теперь как следует, обещаешь?

– Клянусь фикусом, – торопливо закивала я.

Они снова открыли капот. Их импровизированный ремень из проволоки и изоленты был на месте, слегка помятый, но целый. Лео что-то подправил, ещё раз всё проверил.

– Вроде держится, – констатировал он. – Но это временно. На fifty-fifty. Ехать нужно медленно и с молитвой.

– Молитву я обеспечу, – буркнула Люда. – А ты за руль садись, парень. У тебя руки спокойнее. Я буду навигатором и главным по тревоге.

Лео кивнул, закрыл капот и пошёл к водительской двери. Я подобрала своего фикуса, чувствуя себя полной идиоткой, но почему-то не было стыдно. Было смешно. И они смеялись вместе со мной, а не надо мной.

– Ну что, птенцы, – сказала Люда, садясь на пассажирское сиденье. – Запускай, Леонид. Посмотрим, выживет ли наше творение.

Лео повернул ключ зажигания. «Запорожец» издал несколько нерешительных хриплых звуков, кашлянул, фыркнул и… завёлся. Двигатель затарахтел неровно, с подвыванием, но он работал. Из выхлопной трубы повалил сизый дым.

– Ура! – закричала Люда, бью кулаком по торпеде. – Едем, пока не развалилось! Садись, красавица, прижимай своего ботаника.

Я, всё ещё улыбаясь, залезла на заднее сиденье. Машина дёрнулась и медленно поползла по ухабистой дороге назад, к трассе. Двигатель ревел, что-то гремело, но мы ехали. И я сидела среди банок с вареньем, держа на коленях фикус, и чувствовала не страх, а что-то вроде азарта. Мы были командой. Странной, кривой, собранной на скорую руку, как ремень из проволоки, но командой. И это было чертовски приятное чувство.

Дорога до Соснового Перевоза стала испытанием на прочность для нервов, «Зямы» и нашего временного ремня. Мы ехали со скоростью, которую пешеход мог бы обогнать, не особо напрягаясь. Каждая кочка, каждая неровность отзывалась в салоне оглушительным грохотом, звоном банок и моим внутренним воплем. Я сидела сзади, вцепившись одной рукой в подлокотник, а другой прижимая к себе фикус, и молилась, чтобы этот жалкий кусок проволоки под капотом не лопнул посреди абсолютно белого поля, где не было видно ни одной живой души.

Люда, сидевшая рядом с Лео, вела себя как капитан тонущего корабля, который уверен, что доплывёт.