Марина Ахмедова – Легкий сборник (страница 11)

– Что ж вы вилы у порога держите?!

Валентин Петрович подошел к окну. Небо было желтым, словно в него сверху, как в стакан, налили лимонного сока. Розы рябили в разогретом воздухе, он как будто смотрел в экран с помехами. «А разбери эту погоду», – желчно подумал он. Он услышал, как жена вернулась в кухню. Знал: когда обернется, жена примется его стыдить. Вспотевшей рукой он пригладил волосы, некрасиво свернув их набок. Медленно повернулся и встал перед ней весь какой есть – коренастый, колченогий, пузатый, с ершистой, почти седой головой. На, ругай.

– Ты звонил? – спросила жена.

Валентин Петрович обомлел. «Ради чего это все? – спросил себя он. – Вот эта вся работа без передышки? Чтобы уложиться в бесконечные циклы земли, которой до нас, до людей, все равно? Мне-то, Валентину Петровичу, все это начто? Чтобы под конец жизни ни к себе уважения не иметь, ни к сыну, ни к жене?»

– Чего ты, Света, хочешь от меня? – с мукой спросил он.

– Не звонил! – Она дернулась к нему. – Долго ты будешь издеваться надо мной?!

Валентин Петрович промолчал.

Ее халат раскрылся, на него пахнуло теплым, приторным женским потом.

– Пташкин уже сделал Толику бронь, – сказала она. – Ты чего ждешь?

– А Ваня с Толиком никогда не дружил! – выпалил Валентин Петрович.

– А при чем тут это? – Жена отошла на шаг, как будто чтобы лучше видеть его всего. – При чем?

– При том, что как он потом друзьям своим в глаза посмотрит, когда они вернутся с войны?

Жена отступила еще дальше и воззрилась на него так, будто только теперь, после стольких лет жизни начала понимать, каков он и с кем жила.

– Ах вот как ты, Валя… – прошептала она. – Сына у меня отнять хочешь?

Они оба замолчали, Валентин Петрович мучился от того, что жена настолько не понимает его. «Да никогда и не понимала, чего жалуешься теперь». Он хотел уйти, но не мог взять и уйти посреди такого разговора. Он посмотрел на ее руки и увидел, что они чем-то заняты – скручивают и распрямляют какую-то бумажку. Он почему-то решил, что на ней написаны страшные слова. Слышать их ему не хотелось, и он еще раз с тоской подумал, что зря не позвонил Славе утром. «Все равно ведь позвонишь».

Признавшись самому себе, что он хоть с утра и упирался, а все-таки этот вопрос для себя уже решил, он не испытал облегчения. Но, примерив всю тяжесть решения, понял, что и так можно жить. Он ждал больше груза для души от такого решения, а оказалось, оно весило меньше.

Валентин Петрович сделал движение к жене, чтобы сказать ей, что собрался с духом и добудет для сына бронь, но вдруг увидел, что никакой бумажки у нее в руках нет, и по глазам ее понял: она уже нашла слова и скажет их по инерции, что бы он сейчас ей ни говорил. Жена встряхнула головой и разомкнула бледные губы.

– Ты никогда не был ему нормальным отцом, – чужим голосом произнесла она.

– Был, – промычал Валентин Петрович.

– Ты! – крикнула она. – Не смог ему даже мороженое в Сочи купить!

Валентина Петровича словно хлестнули по лицу. Он выскочил во двор.

Дом, квартира в Белгороде, две сотни гектаров земли, четыре комбайна, три трактора, зернохранилище. Зачем это все? Валентин Петрович сидел в беседке и жмурился на желтые розы, росшие вокруг. Он встал, прошелся, скрипнули добротные половицы. Дотронулся до крыла кованого лебедя. А лебеди для кого? «Для чего это, Валя? – с мукой спросил он себя самого. – Хвастаешь излишеством, а мороженое сыну не купил». Валентин Петрович вспотел и покраснел.

Он думал, жена забыла, а Ваня помнить не мог – ему в той поездке было три года. Сам Валентин Петрович давно о том дне не вспоминал, все ушло в прошлое – бедность, молодость, стыд. И подобного стыда он после того дня в Сочи не испытывал, если только отголоски. Благосостояние его росло, и по мере того стыд уходил, а больше ему стыдиться было нечего. Ничего страшно плохого он за жизнь не сделал. Но сейчас, глядя на вялые приторные розы, он чувствовал, что стыд тут, не вернулся, а всегда был внутри, горит на его щеках, обжигает горячим дыханием шею, будто лебеди эти поставлены тут еще не остывшими после кузни. Это был тот самый старый стыд – не новый, а привезенный из Сочи. «Была бы умней, не напоминала бы», – подумал он о жене. Зря Ольгу бросил. Ваньку, дурак, пожалел – кем вырастет сын без отца в семье. «Не трусом вырос, а? – с насмешкой спросил он себя. – Не лентяем и бабником?»

Ольга встретилась Валентину Петровичу тогда, когда он уже мог ее оценить. Он женился совсем молодым и еще не знал ничего о женской красоте и не умел ее понимать. Любая молодая женщина казалась ему интересной. Женщина нужна была для того, чтобы выполнять свою женскую часть работы, больше ни для чего. А когда, лет через семь после женитьбы, глаз Валентина Петровича распробовал женскую красоту, он тяжело осознал, что жена была обычной: широкой в кости, блеклой. Это сейчас можно было подумать, что в молодости она была хороша. Не была никогда. А глаз Валентина Петровича научился выхватывать в автобусах, на работе женскую красоту, но было поздно. Уже родился Ваня.

С Ольгой Валентин Петрович повстречался, когда глазами уже, и несколько раз не только ими, наелся красоты и пришел к выводу, что самая ценная женщина – та, которая понимает. Жена его не понимала. А может быть, решила, что поняла его всего в первые три года совместной жизни и больше ничего нового в нем не найдет. А он тогда еще был слишком молод и не принял окончательной формы. Его такое отсутствие интереса обижало, он всегда думал, что его внутренний мир богат и постоянно обогащается через работу.

Ольга работала у него в компании агрономом. От первого брака у нее был сын, ровесник Вани. Три года она ждала решения Валентина Петровича, а когда тот сообщил, что решил остаться в семье, уволилась, и больше он ее не видел. Но думал о ней много и одно время постоянно. Теперь уже почти не думал, но изредка почему-то вспоминал, и души его как будто касалась шерстинка, сводило грудь. «А стоило оно того?» – спросил себя он и сразу увидел через головы роз жену, вышедшую на крыльцо. Она направилась в его сторону. Валентин Петрович растерялся, он не был готов к встрече с ней и боялся, что мысли об Ольге написаны на его лице. Хотя Валентин Петрович был уверен, что жена об Ольге не знала, но раньше замечал, что в те минуты, когда о ней думал, жена смотрела на него с осуждением.

Жена прошла мимо беседки, с высоко поднятым подбородком, все еще в своей надменной обиде. Зашла в сарай. «Не заметила», – с облегчением подумал он. Услышал, как она воркует с Леликом, не разобрал слов, но ему были слышны интонации. Жалуется. Кролику жалуется. Валентин Петрович вспомнил, как уволилась Ольга – очень тихо, без скандала, без зла. Вслушиваясь в голос жены, он почему-то подумал, что сын Ольги уже повзрослел и ему, как и Ване, могли принести повестку. Он почему-то знал, понимал, что Ольга не стала бы искать для сына бронь. «И почему ты, Валя, не смог стать отцом для двоих?» – вдруг спросил себя он; никогда раньше он не думал о том, что мог быть стать отцом двум мальчикам сразу.

Валентин Петрович решил звонить Славе сейчас, достал из кармана телефон, но так и остался сидеть с ним в руках, продолжая слушать голос жены.

Скоро она пошла назад, остановилась возле беседки и стала общипывать жухлые бутоны. По торжественному выражению ее лица Валентин Петрович понял: она знала, что он тут. Знала также – не могла не почувствовать, – что он переменил решение и будет звонить. На ее лице было торжествующее спокойствие. Валентин Петрович вспомнил, что в кармане рабочей куртки у него лежит раскрошенный кусок хлеба, вспомнил, как днем, там, на поле по дороге в Середу, жалел, что не отдал его Лелику. И он решил прежде отдать кролику хлеб, завершить этим действием прежнюю жизнь, подвести черту, закончить все дела в старой жизни и перейти в новую, которая начнется после звонка.

Валентин Петрович зашел в сарай в рабочей куртке, достал из кармана крошки и, открыв клетку, протянул их Лелику. Кролик отшатнулся, но, учуяв запах хлеба, подошел и, глянув на Валентина Петровича глянцевой пустотой, стал есть. Валентин Петрович чувствовал его кроткое дыхание на своей ладони. Увлечение жены бесполезным в хозяйстве кроликом он считал блажью, которую прощал до сих пор. А сейчас он думал, что умная женщина не стала бы напоминать мужу о его позоре через много лет. Была бы умной, забыла бы, даже если бы помнила. Валентин Петрович резко схватил Лелика за шкирку, раздавив о нее недоеденные крошки. Лелик остолбенел, отяжелел. Валентин Петрович перехватил его уже за задние лапы и, опустив головой вниз, покружил в воздухе. Лелик забарахтался, но с каждым оборотом как будто становился легче.

Еще до знакомства с Ольгой Валентин Петрович работал после института бухгалтером в пенсионном фонде. От работы получил путевку в Сочи на себя и жену. Ехали они с трехлетним Ваней на двенадцать дней накануне денежной реформы. Денег у него не просто с собой не было, у него их из-за задержки зарплаты в принципе почти не было. Но отдыхали хорошо, Валентин Петрович целями днями учил Ваню плавать. Покружив, бросал в воду: «Плыви к маме!» Ваня плыл к матери, та хватала его, обнимала, прижав к себе, и посылала плыть к отцу. А Валентин Петрович нечасто позволял себе обнимать сына, чтобы не вырос слюнтяем, но тогда, уча плавать, находил момент, чтобы ласково погладить своего мальчика по спине, по голове. Валентин Петрович ладонью вспомнил то ощущение от мокрых Ваниных волос, и сердце легонько свело.