Марина Ахмедова – Легкий сборник (страница 13)

Валентин Петрович сидел не шевелясь, сжав руку в кулак, чтобы жена не увидела вокруг ногтя кровь.

– Да я бы… не ушел… – наконец с мукой выдавил он и сам понял, что действительно никуда не ушел бы, не ради Вани, не ушел бы ради жены. Сказано церковью, жена и муж станут единым, так что ж ему, свои правила изобретать, когда его предки по-церковному жили?

Жена придвинулась, взяла его руку, разжала кулак и уткнулась лицом в его ладонь. Заплакала.

– Валя, позвони, – просила она. – Умоляю, позвони.

– А как он потом жить будет? – спросил Валентин Петрович, закатив вверх глаза, чтобы самому не заплакать. – Кем будет среди друзей ходить – первым трусом и подлецом? Да я бы и сам пошел, если б не нога. А у него молодого какое может быть оправдание?

– Спаси сына! Сиротами останемся, одни на всем свете! – крикнула она так, будто Ваня уже умер, и заорала некрасивым утробным голосом, каким не владеющие собой бабы плачут на похоронах.

– А другие? – спросил Валентин Петрович, ласково положив руку ей на голову. – Вон те два мальчика пошли родину защищать?

Слово «родина» вышло у него плоским, фальшивым. Валентин Петрович чувствовал, что оно не подходит к моменту. Но и не знал, чем его заменить. Сам не знал, что должен защитить Ваня, только чувствовал, что должен.

– Чего ты хочешь, Валя? – прорычала жена, подняв на него пустые глаза. Уголки ее рта тряслись.

– Хочу знать, кого я воспитал – труса или нормального человека. – Валентин Петрович шумно вздохнул. – А то, что он у нас один, – его рот скривился, как от судороги, Валентин Петрович ее переждал, – так и у других негусто.

Она уронила голову ему на колени и снова тихо заплакала. Так прошло еще время, и снова выглянуло солнце, но иное – вечернее, последнее, позднее.

– Эта страна тебе ничего не дала, – сказала жена злым раненым голосом.

– А я бы все равно за нее пошел, – тихо отозвался Валентин Петрович.

– С каких пор родина стала для тебя важнее сына? – спросила она.

– Важнее, не важнее, Света, это неправильный вопрос, – ответил Валентин Петрович, с трудом выговаривая слова и глядя через натекшие в глаза слезы на двор свой, на беседку, на кованого лебедя, на цветы. – Дело в том… – Валентин Петрович схватил воздуха. – А не нужен мне такой сын, – отчеканил он.

Она попятилась от него на коленях. Жена словно высохла вся, пока плакала. Смотрела на Валентина Петровича с ужасом, со страхом. Крутила головой, словно не могла принять и осознать его слова.

– Не будет у нас с тобой, Валя, больше общей жизни, – холодным тоном проговорила она. – Мы с тобой больше друг друга не понимаем. А ты еще поймешь меня, Валя. Поймешь. На его могиле.

Сказав эти слова, она снова сорвалась на рыдание, Валентин Петрович хотел что-то добавить, но на лестнице упали вилы. Послышался голос Вани, звавший отца.

– Пап, а чё Лелика зарезали? – спросил Ваня, заходя в дом.

Он бросил на пол большую спортивную сумку. Жена перевела ничего не понимающий взгляд с него на мужа. Открыла в изумлении рот.

– Что это, Вань? – Валентин Петрович кивнул на сумку.

– С Игорьком ездили в военторг, – просто сказал Ваня и пошел попить воды. – Ему ж повестка пришла. Я решил сразу всю снарягу купить, пока скидки. Завтра в военкомат.

– Ты пойди, пойди, Ваня, – негромко проговорил Валентин Петрович, – положи Лелика в коптилку.

Ваня, напившись, вышел. Они с женой еще молчали. Валентин Петрович наконец решил что-то сказать, но забыл что, и губы его не послушались. Он поднял руку, загрозил кому-то или чему-то кулаком, лицо его съехало на сторону. Шерстинка коснулась сердца, подняв его дыбом.

– Валечка, что?! – крикнула, бросаясь к нему, жена.

Валентин Петрович почувствовал ее руки на своей голове, сделал над собой усилие и, разжав тугие губы, произнес:

– Сына-то родине я отдал, а мороженое ему не купил.

Торжество

Угол кухни был разворошен прямым попаданием. Посередине стоял деревянный стол, на нем – чашки, тарелки, все в изморози и черных потеках цементной пыли. Бармалей бросил взгляд в окно – отсыревшие под ледяным дождем колья заборов, черные деревья, электрические провода – висят низко, болтаются, как качели, задевают крыши домов. Дорога черная, будто вымазанная мазутом. По ней Бармалей только что прошел в составе ударно-штурмовой группы.

Он бесшумно отступил к стене, прилепился к ней спиной.

Отмотал на пятнадцать минут назад, чтобы удостовериться: все в этом штурме пока было сделано правильно.

Они зашли через поле – он, Вий и Борзый. Пересекли его бегом. Бармалей мысленно увидел раскисшие кочки и жесткую одичавшую траву. С поля поворот на дорогу – такую же маслянистую, как та, что виднеется из окна. По обочинам – сгоревшие деревья. Ноги Бармалея в армейских ботинках на тугой шнуровке быстро-быстро мелькают по дороге. На столбе ветер дерет желто-голубую тряпку.

Борзый и Вий шли впереди, он замыкал. С дороги повернули на эту улицу частного сектора, еще через две улицы будет завод, который подразделения не могут взять до сих пор. Бармалей уже два месяца ходит здесь в штурмы, но завод пока не дается.

Бармалей вспомнил даже крышу соседнего дома, она мелькнула слева – обугленный каркас развернут в небо, будто ребрами скелет.

Борзый обернулся и из прорези балаклавы глазами показал на этот дом. Улицу вчера зачистили смежники, но в штурмах никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Они прошли по двору, напрягаясь, когда под подошвой скрипел осколок стекла или щебня. Обогнули двор и зашли в дом. В таких домах на подступах к Авдеевке Бармалей бывал без счету. Здесь, как и в других домах, все разбросано, хозяева ушли давно, и уже не раз тут побывали чужие. Это было видно по всему. Из широкого коридора проем вел в кухню, и деревянная лестница уходила на второй этаж. Борзый и Вий поднялись наверх, Бармалей остался внизу.

Он остановил перемотку – все было сделано правильно.

Внезапно свет с улицы резко поменял угол и развернулся сюда. Далекое солнце, которого с утра не было и в помине на небе, пересело ближе к Бармалею и ударило косым белым лучом именно в эту дыру в потолке. Справа у плеча Бармалея возникло свечение – это пыль, поднимаясь от пола, заиграла в луче. Бармалей обернулся туда и вздрогнул – из этого светящегося силуэта, сшитого из света и пыли, на него смотрели глаза, кроткие и спокойные. Глаза двигались, плыли в переливах тяжелой пыли. Меньше четверти секунды у Бармалея ушло на то, чтобы понять – это икона, стоит на угловой полке. А игра света создает иллюзию движения глаз. Бармалей выругался. На иконе был изображен Спаситель. Таких икон в разбитых домах было завались. Почти в каждом смотрели со стен, с пола из-под битого хлама.

Снаружи – канонада артиллерии то приближалась, то отступала – обычное музыкальное сопровождение Авдеевки. Сбитый с толку мозг Бармалея бесконтрольно начал выдавать старые кадры. Бармалей зачем-то вспомнил, как заходил месяца три назад в Макеевке в церковь. Был в редкой увольнительной двое суток. Стоял перед большой иконой Спасителя же в громоздком окладе. Молитв не читал, с Богом не разговаривал, хотя в прошлой жизни – до войны – тянуло на разговоры с Ним. Он попытался вспомнить перед Ним всех, кого убил, но всех не вспомнил. В лица убитым принципиально не смотрел – не хотел, чтобы откладывались на записывающем устройстве мозга и когда-нибудь потом тревожили его. Достаточно было увидеть, что человек падает как мешок, складывается неестественно. Живой так не упадет. Бармалей забирал оружие и, не глядя в лицо, уходил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.