Марина Ахмедова – Легкий сборник (страница 12)

Он почувствовал, как кролик ластится к его руке. Они всегда лезут под убивающую руку. Надежда, что ли, у них такая или инстинкт. Он достал палку из ящика, стоявшего прямо под клетками, перестав на секунду кружить. Сколько кроликов переколотил, а так и не научился бить, не прерывая вращения. Всегда рука с кроликом застывала, и кролик очухивался. Размахнувшись, он успел заглянуть в черный кроличий глаз, в котором душа отстала от глянца и вся сжалась, скукожилась в ожидании. Удар вышел тупым, глухо отозвавшись в сердце Валентина Петровича. Лелик моментально отяжелел. Валентин Петрович быстро подвесил его за лапы на железные крюки на стене, подтолкнул ногой под него жестяной таз.

В какой-то из дней, перед самым отъездом, на пляж пришел мороженщик с коробкой вафельных стаканчиков. Родители покупали мороженое своим детям, а у Валентина Петровича не было денег. Вечером думал занять у аналитика из пенсионного фонда, отдыхавшего в том же санатории. Будь у Валентина Петровича деньги, он бы купил. Ваня долго канючил, брал отца за руку, дышал ему в ладонь мокрым от слез носом. Мороженщик стоял напротив них, улыбался, ждал, требовательно и строго смотрел на Валентина Петровича. Тот неловко улыбался сам, говорил, что у Вани заболит горло, что он купит в другой раз… Плескались волны, воздух трескался от жара. Валентин Петрович хорошо помнил, как его загорелая до черноты шея обжигалась стыдом. Разозлившись, мороженщик захлопнул коробку и ушел. Ваня посмотрел на отца, и Валентина Петровича пронзила мысль, что маленький сын в этот самый момент что-то понял – о жизни, об отце. Ему тогда захотелось обнять Ваню, втиснуть в себя, защитить от всех несправедливостей, которые еще будут в его жизни. Но он этого не сделал.

Ножом он проткнул шею кролику, слева, под самой головой. С оглушительным звоном кровь хлынула в жестяной таз. Валентин Петрович испугался, что услышит жена. Он воткнул лезвие глубже.

Когда кровь заполнила таз на три пальца, Валентин Петрович потрогал хвост кролика рукояткой ножа. Хвост еще не опал, значит, кролик живой. Валентин Петрович хотел доделать работу быстрее, боясь, что в сарай зачем-нибудь зайдет жена, но он все-таки был гуманистом.

В детстве он резал кроликов с отцом. Однажды забили их штук пятьдесят. Валя устал, спешил доделать работу и, уже срезая лоскуты с ножек, вдруг услышал, как кролик то ли тихо заплакал, то ли запел. Валя закричал, насмешив отца, и, дрожа, не попадая, долго и, наверное, больно отрубал кроличью голову…

Валентин Петрович был гуманистом до такой степени, что никогда – никогда – не позволял Ване резать кроликов. Он еще раз дотронулся рукояткой до хвоста. Уже опал. Валентин Петрович быстро начал снимать шкурку, выбивая лезвием по розовому мясу тонко-звонкую пронзительную музыку.

Валентин Петрович мыл в тазу руки, когда у ворот остановилась машина. Хлопнули дверцы, раздались молодые мужские голоса. «Солдаты», – догадался он, и тут же подумал, что в фильмах о Великой Отечественной солдаты звучали по-иному – добрее, что ли, и обреченнее. В нынешних голосах ему слышался преувеличенный гонор много на себя взявших пацанов. Он вспомнил патрульного на дороге в Середу и внезапно понял, что звучат они так грубо и преувеличенно круто от страха.

Когда Валентин Петрович, переодевшись в спортивный костюм, зашел в кухню, двое молодых солдат уже сидели за столом, шумно пили чай, а жена у каменной столешницы готовила для них бутерброды.

– Вы хозяин? – привстал при появлении Валентина Петровича красивый румяный блондин.

– Я. – Валентин Петрович тоже сел за стол, приветливо посмотрел на солдат и, взяв французский чайник с поршнем, подлил в чашки, этим показывая, что рад гостям.

– Да мы не голодные. – Красивый боец поджал губы, будто у него была какая-то шутка, которую он стыдился сказать.

«Красавец парень, – подумал о нем Валентин Петрович, – таким бы и размножаться».

– Женат? – спросил Валентин Петрович, пододвигая к нему тарелку с колбасой, хоть та и так стояла близко.

Красавец расхохотался и отрицательно закрутил головой. Валентин Петрович вздохнул и теперь посмотрел на второго – темноволосого длинноносого. «Не русский, что ли?» – подумал он.

К нерусским Валентин Петрович относился как все – с подозрением. Русского человека готов был принять сразу, а нерусский должен был еще доказать, что приема заслуживает. Но раз пошел воевать за Россию, значит, заслуживает. Валентин Петрович и к нему пододвинул тарелку колбасы.

– Такую ешь? – спросил он.

– У них в Магадане всё едят, да, Тох? – Блондин вскинул брови и посмотрел на Валентина Петровича так по-шальному весело, что тот и сам рассмеялся.

«Значит, русский», – с облегчением подумал Валентин Петрович.

– Дядь, а что у вас вилы у входа стоят? – спросил красавец.

– А-а-а… – Валентин Петрович весело погрозил ему пальцем – мол, заметил, чертяка.

В это время к столу подошла жена со сковородой шипящей яичницы.

– Это, сынок, – продолжил Валентин Петрович, многозначительно посмотрев на жену, – я с утра наточил для натовского солдата. Если вы там обделаетесь, я тут хоть одного успею придавить.

Жена покраснела, застыла над столом с горячей сковородой. Валентин Петрович скорее не увидел, а почувствовал ее стыд. Столько лет с этой женщиной прожил, шкурой научился его узнавать. «Что, мать, стыдно?» – усмехнулся про себя.

– А сына у вас, получается, нет? – спросил блондин.

Темный, продолжая размешивать в чашке сахар, поднял на Валентина Петровича любопытные глаза и тут же снова опустил и уставился на средний палец Валентина Петровича. По краям широкого ногтя стояла темная запекшаяся кроличья кровь. «Плохо смыл», – подумал Валентин Петрович, проследив за взглядом. Темноволосый прервал вращение ложки и со строгим осуждением посмотрел на Валентина Петровича. Тот сразу пожалел о том, что зарезал Лелика. Зачем оно было надо? Теперь не объяснишь при жене, что это кроличья кровь. Она сразу поднимет плач. Дался ему этот толстозадый болван, жил бы себе. Зачем сделал?

– Как сына нет? – проговорил Валентин Петрович. – Есть.

– А где он? – спросил блондин.

– Мать, а где наш Ваня? – Он повернулся к жене.

– Не знаю, – устало отозвалась та. – К Ленке, наверное, пошел.

Валентин Петрович подмигнул бойцу – слышал, к Ленке пошел. Боец тряхнул головой и снова весело вскинул брови.

– Лех! Тох! – зычно позвали с улицы.

Бойцы поднялись, начали собираться.

– Куда? Не доели, – засуетилась жена.

Женщиной она была все-таки хлебосольной. Валентин Петрович на ходу успел заметить, что красавец-блондин непропорционально скроен, ноги у него короче туловища и портят весь вид.

Он уже разворачивал бурную деятельность. Послал жену в чулан к холодильнику за двумя ломтями сала, сам, прихрамывая, сбегал в гараж и принес две пыльные бутылки самодельного вина и при этом хватал бойцов за руки, требовал, чтобы всё взяли.

– Отдадите командиру! – кричал он.

Оживившаяся жена быстренько собрала несъеденную яичницу и бутерброды, и всеми правдами и неправдами, уговаривая, а где-то повышая голос непререкаемо, заставила бойцов взять с собой большую сумку продуктов.

– По дороге съедите, – строго говорила она. – Кушать захочется, еще как съедите! Слушай, а ну молчи. Тебе не надо, другим надо! Сказано: бери!

Валентин Петрович успел подумать о том, что так она обычно разговаривает с Ваней, и, спохватившись, достал из шкафа трехлитровую банку меда. И сразу замотал головой, заранее предвидя возражения:

– А я сказал взять. Взять.

Он наградил этой банкой темноволосого, тут же побежал во двор провожать бойцов. И пока они шли туда и бойцы отпихивались от продуктов, Валентин Петрович обернулся и увидел, как вышедшая на порог жена, скривившись, как будто от боли, крестит спины солдат. Снова упали вилы, но теперь их грохот о каменные ступени просто лег в общую канву суеты как подходящий к ней аккорд.

Когда солдаты уехали, Валентин Петрович запер ворота, вернулся в дом и тяжело опустился на стул. Жена стояла у окна.

Супруги молчали, и молчание между ними длилось долго.

Валентин Петрович слышал, как она всхлипывает. Ему на руки ползли тени – солнце уходило. Точно, к понедельнику все тут померзнут. Всхлипы жены становились чаще, глубже, Валентин Петрович продолжал молчать и даже не пошевелился. А когда из окна совсем ушло солнце, он ласково спросил:

– Что, мать, чужих сыновей не жалко?

Она повернула к нему удивленное, распухшее от слез лицо.

– Всех мальчиков жалко, маленьких миленьких солдатиков, – звонким от надрыва голосом сказала она. – Всех бы обняла, пожалела. Но своего сыночка жальче.

Она порывисто подошла к нему, плюхнулась перед ним на колени и запричитала.

Чего она только не говорила, и чего только Валентин Петрович не узнал из ее слов. Узнал много такого, чего всю жизнь с ней жил, а не знал. Причитая, она говорила, что были у нее спрятаны деньги и она купила Ване в тот день мороженое. И об Ольге сказала, сузив глаза, изменившись, с ненавистью. Назвала Ольгу цыганкой, темной душой. Все эти годы она о ней знала, но простила его, а он и не заметил. Валентин Петрович сидел, обомлев, и не успевал отдаться чувствам по одному поводу, как сразу шло другое признание, и он испытывал новое, противоположное чувство. Жена сказала, что если бы он ушел от нее, она бы и тогда простила его, но по ее холодному высокомерному взгляду он понял, что простила бы только на словах. Она говорила, что много терпела от него и прощала ему все, но сейчас не простит, если он не спасет Ваню.