Марина Ахмедова – Легкий сборник (страница 10)

Да, Валентин Петрович хорошо понимал истоки произошедшего 24 февраля, но сразу, в отличие от многих, не поверил в быструю победу, а когда стало ясно, что из-за боевых действий остановятся сельхозработы, он, как бизнесмен, теряющий деньги, но больше как хлебопашец, пропускающий продуктивные циклы земли, почувствовал сильную тревогу, раздражение на власть. Вчера объявили частичную мобилизацию, и он испытал мрачное удовлетворение человека, который, в отличие от многих, не ждал от конфликта ничего хорошего. Но за последние месяцы Валентин Петрович так замкнулся в себе, что, услышав о мобилизации, не подумал: она может коснуться его единственного сына.

На дорогу вышел военный в черной маске с прорезями для глаз и с автоматом, висящим на груди. Рукой он приказал Валентину Петровичу развернуться. Тот остановил машину и, пребывая еще в своих мыслях, выглянул недовольно из окна.

– Слушай, милый человек, – неласково проговорил Валентин Петрович, заглядывая в холодные глаза военного, – дай проехать. На хозяйство только гляну и обратно.

– Разворачивай, – отозвался военный, положив руку на автомат.

– Да я там недавно был, и ничего… – начал Валентин Петрович.

– Разворачивай, – грубо повторил военный, и Валентин Петрович раздраженно выкрутил руль, развернулся, поехал назад.

«А, вот оно как получается, – говорил себе он, глядя на серое полотно пустой дороги, – ты теперь, Валя, не хозяин своей земли. Натовский солдат там хозяин. А русский солдат его стережет. Вон оно как повернулось. А то, что ты, Валя, всю жизнь на эту землю угрохал, теперь никого не волнует. Как и то, что от этого государства ты никогда не зависел, не кредитовался и помощи никакой не просил. Теперь гуляй, Валя, в другую сторону. А как до компенсаций дойдет, три копейки бросят, и крутись дальше сам как хочешь».

Он снова резко повернул руль и съехал в поле. Машина встала на рыхлую землю, как на подушку. Он поехал по полю, намереваясь километрах в десяти от Середы снова выйти на асфальт. «Надо что-то делать», – зло повторил он слова жены, и обозлился на нее еще сильнее, чем до встречи с патрульным.

Он ехал долго, в его голове мешались мысли о жене, о Ване, о земле, о брате. Он почти доехал до места, на котором собирался повернуть. На горизонте уже показался желтый лесок. Сзади послышался глухой гул. Валентин Петрович остановился, выглянул в окно. В десяти метрах над землей летели боевые вертолеты Ка–52. Он их узнал – часто видел в новостях. Они приближались, и Валентин Петрович с любопытством разглядывал их двойные винты, выпуклые, как глаза стрекозы, передние окна. Вертолеты подошли близко, их гул развалился на мелкий стрекот, один прошел прямо над пикапом, сбросив на него черную тень. Еще снизившись, все три Ка–52 скрылись в лесу. За ним начиналась Украина.

Валентин Петрович заглушил мотор. В открытое окно суетливо подул ветер. «А не будет уже тепла», – подумал Валентин Петрович. Тяжелым взглядом он смотрел перед собой на невспаханную землю.

За лесом у самой границы стояли украинские минометы. Валентин Петрович знал, что сейчас будут бомбить. Слышал от местных, которых вот так же, в петлянии по полям, заставали бои. «И заморозки будут к понедельнику, и в следующую весну не придется пахать», – с уверенностью подумал он.

Раздался первый взрыв – мягкий, неблизкий. Вертолет сбросил снаряд. Пошли еще взрывы. Валентин Петрович завел мотор, но никуда не поехал, так и остался на месте. Бахнул другой залп, чужой, инородный, Валентин Петрович услышал, что тот идет от земли вверх, за ним – взрыв, железным ором прошедший по полю. Из земли как будто вышел большой кулак и пихнулся в дно машины. Наступила тишина.

Было слышно, как шуршит ветер, трогающий прошлогоднюю пшеничную труху. Валентин Петрович зачем-то вспомнил крошки хлеба, оставшиеся в кармане куртки. Он сильно пожалел, что не смог отдать его Лелику. Пропал хлеб. Зазря пропал. Валентин Петрович не любил, когда хлеб пропадал зазря. Сейчас это простое дело – протянутые на ладони кролику крошки хлеба – казалось ему далеким, недоступным, тем, чего больше в его жизни не сможет быть. Он по-новому услышал уже знакомую тишину, она стала еще глуше; ему показалось, что наступил вечный покой, но наступил только для него – для человека, а земле все равно, это его жизненный цикл конечен, а ее – бесконечен, и пусть хоть через тысячу лет, но она родит, если будет зерно. Валентин Петрович, сидя в машине и слушая взрывы, понял, что земле все равно, для кого родить, – для него или для другого, живущего через тысячу лет, и это равнодушие земли к конкретному хлебопашцу складывается из быстротечности жизни человека, который сейчас жив, а через минуту нет. Эта страшная мысль прошибла его.

Из лесочка появилась черная точка и полетела назад. Тишина прервалась, Валентин Петрович забыл, о чем думал, и теперь следил глазами только за вертолетом, а черные брызги земли, забившие фонтанами по полю, видел, но не воспринимал как имеющие к нему отношение. Из леска вылетел второй вертолет. Ка–52 шли словно пьяные, снижаясь к земле. Блестели на осеннем солнце их кабины, блестели и болтались; казалось, могли оторваться от винта, и тот бы пошел острым колесом сам пахать ждущую землю.

«А где ж третьего забыли?» – спросил про себя Валентин Петрович.

Когда вертолеты поравнялись с ним, он вывалился из машины, сильно припадая на разболевшуюся хромую ногу, и что-то закричал в высоту, задрав голову, ища глаза пилотов. И так кричал в самый стрекот, сам не слышал, не понимал своих слов, разрезанных винтами, пока вертолеты не ушли с поля. Валентин Петрович подождал третьего, посидел в машине еще, положив руки на руль и с тяжелой злобой глядя в далекую желтую листву. А когда понял, что третий вертолет уже не вернется, поднял руку и показал в ту сторону фигу.

– Выкусишь, – зло, чуть не плача сказал он. – Сука натовская, выкусишь у меня!

Валентин Петрович вернулся домой, не доехав до Середы, уставший, злой и обиженный. С кухни доносились голоса. Один голос принадлежал жене, второй Валентин Петрович узнал не сразу, а потом догадался – Трегубова, соседка через улицу. До СВО жена с ней не общалась, только здоровались, а сейчас Трегубова в их доме частая гостья. С женой и другими женщинами из соседского чата готовят сухие супы для фронта, плетут маскировочные сети, собираясь по очереди друг у друга. Жена просила его купить общую на всех большую гидросушилку – для фронтовых супов и чаев. Он купил. Тогда Валентин Петрович в серьезной манере, в которую вложил весь деревенский свой прагматизм, впервые произнес: «Не хочешь кормить своего солдата, будешь кормить чужого». Где слышал эти слова, не помнил, но к моменту они шли. И на жену стало приятнее смотреть. К ней как будто молодость вернулась. Валентин Петрович иногда, таясь, смотрел на нее, и ему казалось, она не для солдат пайки собирает, а собирается свадьбу играть единственному сыну.

Трегубова рассказывала о Пташкине:

– Утром только мобилизацию объявили, а он к вечеру Толику уже бронь сделал. – В ее голосе мешались доверие к жене Валентина Петровича и восхищение Пташкиным.

Валентин Петрович замер на месте – что скажет жена. Что, мужа хаять при этой тригубой начнет, что он, такой-сякой, бронь сыну до сих пор не сделал? «Дура ты дура, – заранее обиделся на жену Валентин Петрович. – А пусть говорит. Пусть все знают, что Валя Пронькин сына бронькой не прикрыл». И слово это, «бронька», вылезло не пойми откуда. Никогда такого не знал, не слышал, не говорил. Но, сказав про себя «бронька», он вдруг понял, как ему было противно звонить Славе. «А Пташкин каков, – усмехнулся он про себя, – ходили с сыном – ну ты, два пузыря».

– Вы чего ждете? – спросила Трегубова.

«А-а-а, на Ваню позарились», – подумал он и сам услышал, что внутренний голос, озвучивавший эти его мысли, был противным, гаденьким. Валентин Петрович чувствовал, что заводится, а когда он заводился, то остановиться уже не мог.

Трегубова часто приходила к ним с незамужней двадцатипятилетней дочкой. Валентин Петрович ничего против той не имел, пигалица как пигалица. Но у Вани была девушка – кажется, Ленка. Валентин Петрович не был с ней хорошо знаком потому, что Ваня часто менял девушек. Это когда он первую, Марию, в дом привел, они с матерью старались, а потом Ваня Машку бросил, появилась Светка, за Светкой Дашка. Да ну их всех, запоминать. Такие отношения Валентин Петрович не одобрял, и поэтому был недоволен сыном. После армии Ваня учился на инженера, потом работал на отца. Но как хозяйство в этом году встало, Ванька тоже забездельничал.

– У Пташкиных связей больше, чем у нас, – сказала жена.

И хотя она не стала, по выражению Валентина Петровича, хаять мужа, он все равно услышал в ее голосе упрек. Он вошел в кухню, хоть и понимал, что делает это зря, встал на пороге и, скрестив руки на груди, глумливо улыбнулся.

– Что? – глумливо же спросил он. – Весь патриотизм вышел?

Проговорив эти слова, он гаденько засмеялся. Женщины переглянулись.

– Что с тобой, Валя? – строго спросила жена.

– Спрашиваю, патриотизм весь кончился после объявления мобилизации или еще маленько осталось?

Трегубова поднялась, пошла к выходу, суетливо прощаясь. Жена вышла ее провожать. На ступеньках грохнулись вилы. Трегубова взвизгнула: