Марин Монтгомери – Тайное становится явным (страница 82)
– И что бы это исправило?
– Она меня подставила. Она думала, что придет Ной и все исправит, защитит ее от меня. Только вот не вышло, – заверяет он и кладет сигарету за ухо. – Ной всегда был тем еще слабаком.
– Ты ведь его не знаешь?
– Не-а. Никогда его не видел и никогда с ним не говорил. До сих пор. То, что у Шарлотты с ним были отношения, выяснилось только на суде. По крайней мере, подробности.
– Что именно Шарлотта рассказывала про ту ночь?
– Она сказала полиции, что когда она попросила меня собрать свои вещи и уехать, я принялся громить дом. Это было правдой, но в основном под удар попал всякий хлам, который я все равно не собирался с собой брать. Мне и в голову не могло придти, что пока я собирался, она позвонила в полицию и пожаловалась на домашнее насилие. Они приехали и поговорили с нами, и я сказал, что собираюсь свалить отсюда как можно быстрее. Что я и сделал – сбежал от нее как ошпаренный.
– И что произошло потом?
– Где-то через час Шарлотта мне позвонила. Сказала, что мне нужно вернуться, потому что я кое-что забыл. Я уже успел пропустить пару кружек – ладно, на самом деле, уже прилично набрался. Она устроила истерику. Я вспомнил, какой она была во время беременности, и решил, что проще сделать все согласно ее желанию. Так что я поехал назад. Планировал просто заехать к ней по пути в бар, и все.
– Она ждала тебя в доме?
– Ага. Я просигналил ей из машины, потому что не хотел заходить внутрь. Она вылетела на улицу, сказала, что ей нельзя поднимать коробки. Я ответил, что мне плевать, потому что это не мой ребенок, но в конце концов сдался. Позже это использовали в суде – мол, я знал, что ребенок не от меня, и поэтому меня не волновало, что случится с ними обоими.
– Рядом никого не было?
– Нет. Рядом не стояло чужих машин, и я никого не видел, – он взмахивает руками в воздухе, обрисовывая мне план дома. – Когда ты входишь через черный вход (а мы всегда ходили через эту дверь), то оказываешься в крохотной прихожей. Оттуда у тебя два выхода – ты либо спускаешься в подвал, либо поворачиваешь налево и проходишь на кухню, и уже из кухни можно пройти в дом.
– И ты пошел за ней в дом?
– Да. Я вошел и увидел, что у двери стоит небольшая коробка с какими-то журналами. Я вышел из себя, мол, нечего было заставлять меня тащиться через весь город из-за такой ерунды, и тут – бац! Она на меня набросилась. Царапалась и колотила кулаками, как сумасшедшая.
– Шарлотта?
– Да. А на следующий день меня уже арестовали.
А что, если Шарлотта действительно не лжет?
Я опускаю подбородок на руки.
Что если эта ужасная трагедия произошла вовсе не по ее вине, и я заставляю ее переживать все это заново просто так?
Отец пристально смотрит на меня своими голубыми глазами, словно прекрасно знает, о чем я думаю.
– Осторожнее, Элизабет, – шепчет он. – Она самый настоящий Джекил и Хайд, и рано или поздно это выйдет наружу.
Я встаю, чтобы уйти, и отец обнимает меня напоследок. Глаза у него влажно блестят.
Он целует меня в лоб и ласково сжимает мои плечи своими большими ладонями.
– Я люблю тебя, Птенчик, – он делает шаг назад. – Скоро увидимся, да?
Я не отвечаю, просто разворачиваюсь и ухожу. Иду к выходу, раздумывая о тяжелом характере отца – который я, в конечном итоге, все же от него унаследовала.
Потом яростно напоминаю себе, что он всегда рассказывал эту историю одинаково. Никогда не добавлял ничего нового.
Несмотря на все мои старания себя убедить, где-то на задворках моего разума сомнение уже подняло свою уродливую голову. Я не знаю, могу ли я верить своему отцу, и этого не изменить.
Глава 50
Я сворачиваю на круговую подъездную дорожку, и в глаза мне бросается деталь, незамеченная мною в темноте прошлого визита. Крышу, выложенную красной черепицей, венчает флюгер в виде голубя, точно такой же, как в Маунт-Вернон, имении Джорджа Вашингтона. Голубь – символ мира – хорошо отражает мою сегодняшнюю цель. Я жму на кнопку дверного звонка, расположенного под камерой, и из динамиков разносится высокий голос Кортни.
– Папы нет дома.
– Я хочу поговорить с тобой.
– Не думаю, что это хорошая идея.
– Могу я тогда поговорить с твоей мамой?
– Она куда-то ушла.
– Когда она вернется?
– А это важно?
Слышится искаженный связью вздох.
– Это никак не связано с тем, что случилось в школе. Мне очень нужна помощь. Я хочу поговорить о психическом здоровье Элизабет. Я беспокоюсь за нее.
– Я не ждала гостей…
Наступает тишина. Я жду, притоптывая ногой, но в этот раз это не нервный тик, а скорее радостное предвкушение. Затем дверь, наконец, открывается, и я вижу Кортни. Должна сказать: она сама на себя не похожа. Лицо у нее побледневшее, без следа прежнего разительного контраста между светлыми волосами и загорелой кожей. Глаза, зеленые, как и у ее отца, потускнели. Она откидывает с лица прядь выбившихся волос, и я замечаю шов, наложенный на щеку. На губах виднеются маленькие темные точки – тоже следы от шва.
– Вам нужна моя помощь? – спрашивает Кортни.
– Да, я беспокоюсь об Элизабет.
– А я тут причем? – она дотрагивается до лица. – Мы с ней уж точно не друзья.
– Потому что если Элизабет навредит… – я обрываю фразу, не договорив, и осматриваюсь. – Можно поговорить с тобой наедине? Дома кто-нибудь есть?
Кортни нервно переминается с ноги на ногу.
– Только садовник. Он на заднем дворе, нарезает деревья.
– В смысле «обрезает»?
Она закатывает глаза, на миг становясь прежней Кортни.
– Да-да, это.
Кортни не из тех, кто упустит возможность посплетничать. В глазах у нее загорается слабый огонек интереса.
– И как, в обычной жизни она такая же бешеная? Знаете, врачи сказали, что лицо будет заживать уйму времени.
– Об этом я и хотела поговорить. Мне кажется, мы можем друг другу помочь, – мягким голосом говорю я. И добавляю: – Я буду тебе вечно признательна.
Кортни понимает меня с полуслова – при всех ее недостатках, в этом вопросе она крайне сообразительна. Она тут же пропускает меня в дом.
Мы идем по ужасающе длинному коридору, проходя мимо множества дверей. Без сомнения, дом невероятно дорогой, но выглядит он так, словно в нем никто не живет. В нем нет ни капли шарма личного – ни семейных фотографий, ни вдохновляющих цитат в рамочке, ничего.
Дом выглядит мрачно и уныло, как, наверное, и настоящая жизнь Кортни Керр. С первого взгляда Кортни кажется неприкосновенной, модной и, конечно, очень богатой. Но на самом деле в голове у нее царит полная сумятица, с которой она не может справиться – потому что главные проблемы сосредоточены здесь, в стенах ее родного дома. Никому нет дела ни до ее чувств, ни до ее эмоционального состояния, а в таком возрасте это наносит непоправимый удар по психике.
Мне ее жаль. Нет, не потому, что она несчастная маленькая девочка из богатой семьи. Просто там, в закусочной, я заметила, как она моментально переключилась в режим выживания, как только увидела Элли. Они так друг на друга похожи, но из упрямства отказываются это замечать.
Мы входим в комнату, которая выглядит как мечта любого подростка. На стенах висят несколько широкоформатных телевизоров, а все свободное место обклеено постерами. Есть тут и встроенный шкаф, где ровными рядами стоят разнообразные игровые приставки. Кортни кивает в сторону барного шкафа.
– Налейте себе, если хотите.
– Спасибо, не стоит.
К гостям она, похоже, не привыкла – даже не предлагает мне присесть, а просто молча опускается на диван сама. Я выбираю огромное кресло-мешок. К счастью, оно оказывается невероятно удобным и не слишком низким – с моим выпирающим животом вставать мне теперь сложнее.
– Вам уже начало становиться дискомфортно? – спрашивает Кортни. Я понятия не имею, что она имеет в виду, поэтому просто пожимаю плечами.
– Помню, как моя мама была беременна братом. На шестом месяце она уже еле шевелилась. Стала просто огромной – набрала килограммов двадцать.
– Ого. Да, вес у меня растет. Но я надеюсь, это просто отеки.
Я оглядываю постеры, пытаясь определить, сколько лет может быть ее брату. Кажется, он должен быть не сильно младше Кортни – по крайней мере, указанные на коробочках с дисками возрастные рейтинги довольно высокие.