Мариэтта Чудакова – Новые и новейшие работы, 2002–2011 (страница 95)

Булгаков, по нашему предположению, свидетельствует, что отношение к Ленину радикально сменило в России (но будет менять и в планетарном масштабе) христианские представления, при этом надстроившись над ними, их же и использовав как строительный материал[741]. «От желтых пустынь», где зародилось две тысячи лет назад христианство, место рождения нового мира со своим центральным объектом поклонения и паломничества перенесено в Москву — сюда отныне будут проложены новые «караванные дороги», и движение по ним будет происходить веками.

В воспоминаниях протоиерея Михаила Ардова приводится его разговор с искусствоведом А. Г. Габричевским: «Я помню, — говорит мне Александр Георгиевич, — я вышел из дома в январе двадцать четвертого года… Стояла длинная очередь к гробу Ленина, люди жгли костры и грелись… А вот тут, на Манеже, висел загадочный лозунг: „Могила Ленина — колыбель человечества“… Это я не понимаю, что такое…» Добавим к этому воспоминанию документ: в кинокадрах похорон Ленина в одной из шеренг несут огромный длинный плакат с этой надписью. Продолжим цитату из воспоминаний:

«— Это не так уж трудно расшифровать, — отвечаю я.

— Ты так думаешь?

— Я надеюсь, вы не станете мне возражать, если я скажу, что партия большевиков — сатанинская пародия на Церковь, съезды — это соборы, парады, демонстрации и митинги — ритуальные действа, чучело Ленина пародирует святые мощи и так далее…

— Это справедливо, — отзывается Александр Григорьевич.

— Так вот, — продолжаю я, — лозунг „могила Ленина — колыбель человечества“ — это такая же точно сатанинская пародия на слова молитвы, обращенные ко Христу: „Гроб твой — источник нашего воскресения“»[742].

Протоиерей имел в виду «Часы Пасхи»: «Яко живоносец, яко рая краснейший воистину чертога Всякого показася, светлейший, Христе, гроб Твой, источник нашего воскресения».

Возможно, именно этот лозунг, прочитанный Булгаковым по дороге к Колонному залу, кристаллизовал его мысль о гробе как колыбели «нового» человечества, разрывающего с христианством, и естественным образом обратил его ко времени рождения христианства и новой эры человечества, теперь на его глазах заканчивающейся («Все ясно»). Перед нами — апокалиптическое переживание автора, заключенное в нескольких нарочито нейтрализованных из цензурных соображений строках газетного очерка.

Поэтическое переживание нового мира, пришедшего с Лениным, выражено поэтами еще при его жизни. «Мы знаем, что всякая героизация противоречит миросозерцанию Ленина; все мы учили, что земля движется по орбите, но это не мешает нам однако восхищаться восходом солнца утром, закатом его вечером, восторгаться им, когда оно стоит на небе в полдень.

Пройдут поколения, и они будут также восхищаться восходом солнца, также будут изучать и восхищаться образом тов. Ленина»[743]. Осторожно, стремясь не изменить своему «научно-поэтическому», рационалистическому подходу, Брюсов вводит Ленина в сонм светил — вернее, ставит рядом с главным светилом и помещает его в вечности. Но это скорее уж неоязыческое, чем квазихристианское отношение к Ленину.

В том же 1920 году О. Мандельштам в стихотворении «Где ночь бросает якоря» говорит о «революции в евангельских символах»[744]:

Сухие листья октября, Глухие вскормленники мрака, Куда летите вы? Зачем От древа жизни вы отпали? Вам чужд и странен Вифлеем И яслей вы не увидали.

«Вместо более или менее отдаленных аллюзий здесь выдвинуто прямое уподобление революции рождению Христа <…> Мандельштамовское уподобление вполне сравнимо с появлением Христа во главе красногвардейцев в поэме Блока»[745]. Упрек «Вам чужд и странен Вифлеем» по адресу заведомых атеистов был бы бессодержателен и приобретает смысл, будучи адресован тем, кого автор считает плохими христианами.

Таким образом, поэт как бы видит христианство продолжающимся, но в иных формах, после «нового» Рождества.

Сразу после смерти Ленина уподобление революции рождению Христа персонифицируется в его личности. Разница в том, что поэты очень быстро стали подчеркивать неузнанность рождения нового мессии, даже для его семьи:

Жизнь не вставала на колени. Был просто день. Один из дней. И в этот день рожден был Ленин. Рожден, как каждый из людей. Не знал отец, и мать не знала. Не знал никто — и знать не мог, Что именинницею стала земля… …в глуши Симбирска родился обыкновенный мальчик — Ленин.

Впрочем, у Маяковского сама непреложность факта рождения Ленина как закономерного следствия из всего исторического развития человечества «по всему по этому» сближает рождение Ленина с великим событием Рождества.

Стало уже общим местом понимание того бесспорного факта, что, заботясь в первые же траурные дни о посмертном обожествлении Ленина, Сталин готовил, так сказать, нечто аналогичное фамильному склепу для самого себя, только в отличие от склепа он оборудовал некое «святилище», пригодное для его собственного прижизненного обожествления[747]. Одним из первых шагов стало решение (принятое ЦИК Союза ССР через три дня после смерти Ленина) о сооружении «склепа» на Красной площади; исследователи отмечают «символическое использование формы (куб и пирамида как символы вечности) при строительстве Мавзолея»[748].

К тому времени, когда на Красной площади размещали сначала временное, а затем решением высшей власти должное считаться вечным (и просуществовавшее под знаком вечности вплоть до 1988–1989-го) пристанище тела Ленина, эта площадь сама вошла в символику «нового», сменяющего христианский и использующего глубинные его пласты, мира.

Это выражалось в первую очередь в том, что изменилось ее название — хотя в нем не поменялось ни одной буквы.

2

Примечательно нижеследующее.

В 1910 году было принято решение изменить государственные цвета флага России на красный и белый (чтобы отличить его от трехцветных флагов Франции и Голландии, исключив синий цвет как не характерный для русских). Оно не было проведено в жизнь из-за Первой мировой войны и революции[749]. И именно эти два цвета неосуществившегося общего флага нации стали символами двух ее противоборствующих станов в Гражданской войне 1918–1920 годов.

Наименование «красные», выпавшее большевикам, оказалось почти столь же удачным, как само название «большевики»[750] (мы считаем излишним обсуждение нерешаемого, в сущности, вопроса о том, чего тут было больше — мощного политического инстинкта или огромной исторической удачи).

Если в рыцарско-дворянской символике средневековой Европы с этим цветом связывались война, храбрость, а в геральдике — храбрость, права, сила, мужество, любовь[751], то для низших классов России было живо памятным, сохранялось в фольклоре старое значение слова «красный» — красивый, лучший, главный, основной: красная девица, красное солнышко, красный угол в избе, красное крыльцо, красный день. Именно на это старое значение накладывалось теперь позднейшее (но тоже имеющее давние, хотя и не коренные русские, истоки), не стирая при этом из народной языковой памяти значение первоначальное, а сложно соединившись с ним.

Красный цвет в восточных странах еще с VIII века применялся в качестве символа борьбы против притеснителей. В Европе он стал символом народного восстания против монархии с 1789 года; это его значение укреплялось во время восстаний во Франции и Германии XIX в.; с 1871 года — с Парижской Коммуны — оно дополнилось значениями международного и пролетарского движения; так его воспринимали русские социал-демократы, сделавшие в 1898 году красное знамя своим партийным знаменем[752].

Красный цвет после февраля, но еще более — после октября 1917 г. стал заливать все символико-государственное пространство России, попутно заменяя, как уже говорилось, старое значение слова «красный» в устойчивых словосочетаниях-названиях на новое, основанное сразу и на цвете, и на политическом смысле; «красный угол» стал «красным уголком». Но ранее всего преобразилась Красная площадь. 10 ноября 1917 года на ней прошли торжественные похороны погибших на стороне большевиков в дни октябрьских боев в Москве — по решению, как принято было это описывать в советское время, революционных рабочих и солдат. «Похороны павших в борьбе за Советскую власть превратились в грандиозную демонстрацию. В этот день в Москве были закрыты все магазины, не ходили трамваи. С рассветом из всех районов города к Красной площади двинулись траурные процессии, во главе которых шли знаменосцы. Так, в течение одного дня „изменилось“ само общественное содержание Красной площади. Она стала Красной уже в ином, пролетарском значении этого слова. Оставаясь исторической, общенациональной, Красная площадь с этого дня превратилась и в революционную святыню»[753].

Лучше любого комментария передает произошедшие в первые же послеоктябрьские годы социально-речевые изменения, связанные с прилагательным «красный», стихотворение Н. Асеева «Кумач»[754]; вот несколько строф и строк из него:

Красные зори, Красный восход, Красные речи У Красных ворот и красный, на площади Красной, народ. У нас пирогами изба красна, <…> И красный кумач На клиньях рубах, <…> И в красном лесу бродит красный зверь. И в эту красу прошумела смерть.

(Так — от красы через смерть — «красное» становится связанным с кровью).