Мариэтта Чудакова – Новые и новейшие работы, 2002–2011 (страница 96)

Нас толпами сбили, Согнали в ряды, мы красные в небо врубили следы.

Эти «следы» расшифровываются в следующей строфе недвусмысленно:

и полымем сдуло царей и царят.

Последние строфы делают очевидным, как новой семантикой красы становится огонь (полымя) и неназванная, но наполняющая все кровь:

вся площадь до края огнем залита! Краснейте же, зори, закат и восход, краснейте же, души, У Красных ворот! Красуйся над миром, мой красный народ!

Быстро и, как мы видим, достаточно органично укоренившееся дополнительное — третье (после ценностного и цветового), политическое, значение слова, создав некий новый, трехслойный речевой субстрат, дало толчок для важнейшего правительственного акта, тут же получив от него, в свою очередь, сильный и постоянно действующий импульс.

Был введен символ советской власти — красная звезда, сначала — как нагрудный знак красногвардейцев и коммунаров Красной Армии (приказом Народного комиссариата по военным делам от 19 апреля 1918 г.), затем — как кокарда (приказом от 28 июля 1918 г.), после того как V Всероссийским съездом Советов красная звезда была утверждена в качестве символа «рабоче-крестьянской Советской власти, защитницы бедноты и равенства всех трудящихся»[755].

Брошюра «Красная звезда», изданная в Харькове в 1919 году (еще по старой орфографии), начиналась так:

«Одну минуту, товарищ… Посмотри на эту красную звезду.

Ты знаешь, что это изображает?

Так слушай…» —

и далее идут ответы катехизического типа на этот и другие вопросы:

«Только твой защитник-красноармеец может носить знак красной звезды. <…> Городовой, жандармы, урядник и несчастный забитый солдат. У всех этих защитников царского произвола был один значок: черно-желто-красная кокарда.

Люди с этой кокардой всегда были твоими врагами.

Этот значок нес тебе кнут и неволю.

<…> Иди в Красную армию, над которой горит красная звезда. Под знаком красной звезды ты всегда будешь спокоен за свою свободу <…>.

Гори же ярче, красная звезда, и освети весь мир своими светозарными лучами свободы и равенства всех трудящихся»[756].

Ср. у Маяковского в одном из «Окон РОСТА» («Неделя фронта — неделя потерь», январь 1920):

Эй, товарищи! Все, кто еще военной звезды не надели, пополните Красных Армий счет на зов фронтовой недели.

Символом новой власти была избрана, однако, не просто геометрическая или иная фигура красного цвета, а именно красная звезда.

Рассмотрим эту — главную — составляющую символа более подробно.

3

В христианских представлениях звезда — предвестница сияния солнца Христа: «Звезда светлая, явился еси, не прелестная мирови, солнце Христа возвещающи зарями твоими, страстотерпче (имярек), и прелесть погасил еси всю, нам же подаети свет, моляся непрестанно о всех нас» (кондак мученику).

«Яко звезду пресветлую, церковь всегда стяжа ее, апостоле (имярек), чудес твоих многоподавлением просвещаема. Тем же зовем Христу: „спаси чтущих верою память твоего апостола, многомилостиве“» (кондак апостолу).

Необходимо не упускать из виду и восходящее к истокам человечества значение звезд как воздействующих на судьбу человека от его рождения до смерти, а позже — как символов вечности. Участие этих значений в восприятии звезд человеком двадцатого столетия хорошо видно в первых и последних строках цитированного ранее стихотворения Мандельштама:

Где ночь бросает якоря В глухих созвездьях Зодиака <…> И на пороге тишины, Среди беспамятства природы, Не вам, не вам обречены, А звездам вечные народы.

Поэту достаточно «разместить» стихотворение между этими строками, чтобы передать прежнюю — как когда-то — зависимость народов от звезд как судьбоносного мирового начала.

В христианском мироощущении особое место занимает образ рождественской звезды.

В византийском каноне изображения Рождества Христова она непременный элемент картины. В миниатюре XI в. «высоко над пещерой, у самого поля миниатюры, сияет яркая Вифлеемская звезда, и сноп света от нее, прорезая тьму, падает прямо на лежащего в яслях новорожденного»[757].

Такие изображения («Рождество Христово» или «Поклонение волхвов») — с непременным присутствием звезды — широко распространены в русском лубке XVIII–XIX веков. Иногда звезда остается за рамой, и на Младенца направлен только сноп лучей.

Звезда присутствовала и вне изображения — в самих действиях людей, соединяющих в часы праздника природное с духовным. Обрядовая жизнь в рождественские дни в значительной степени была сконцентрирована вокруг звезды — в рождественский сочельник не полагалось принимать пищу «до звезды», то есть до того времени, когда появится на небе первая звезда, которая и считалась рождественской. Высматривание в рождественский вечер рождественской звезды превратилось в праздничный этикет. «Звезда волхвов» стала символом, своеобразным двойником Иисуса Христа, той путеводной звездой, которая указывает человеку верный жизненный путь.

В России высматривание звезды в стемневшем небе, а затем — как в странах Европы — ношение звезды детьми на палке по домам было также частью рождественских праздников.

С середины XIX века присутствие рождественской звезды на изображениях и — в канун Рождества — на небосклоне стало дополняться ее опредмечиванием.

Это связано с приходом в Россию рождественской елки.

Описание елки как «обычая северных стран Западной Европы, распространившегося и в России», в энциклопедических словарях конца XIX века не указывает «звезду» в качестве обязательного для рождественской елки признака. По свидетельствам коллег, венгерских и итальянских славистов, в Венгрии звезда издавна украшает елку, особенно в реформированной и протестантской церкви; в домах — повсюду; она и в рождественском фольклоре; в Италии пятиконечная звезда с удлиненным верхним концом и хвостом кометы сбоку украшала в 20-е годы XX века елки в буржуазных, богатых семьях, а в небуржуазных украшениями были по большей части фигурки обитателей рождественского вертепа.

В России вслед за елкой пришла звезда (сусальная и, видимо, позже стеклянная), предметно изображающая рождественскую.

Если иметь в виду, что с конца XVIII века в России в лубке, изображающем Рождество, звезда едва ли не обязательный атрибут, эта акцентуация звезды в убранстве елки, причем часто венчающей елку, вполне понятна.

Момент перехода в русском обществе к елке как непременной части Рождества и Нового года[758] отчетливо зафиксирован в рассказе И. И. Панаева «Прошедшее и настоящее (святки двадцать лет назад и теперь)», опубликованном в 1856 году. Автор описывает праздники своего детства (то есть конца 1810-х и начала 1820-х годов), где елка отсутствует, где в рождественский сочельник главное для ребенка — ожидание «таинственной звезды» на небе. «У нас весь дом не ест „до звезды“ <…>, сажусь в сумерки у окна и смотрю с любопытством, не мигая, на небо, потому что мне хочется уловить ту минуту, когда она зажжется; но этой-то минуты мне никак и не удается уловить: всегда появляется незаметно несколько мелких звезд, тускло мерцающих в каком-то волнующем пару; пар редеет, и небо вдруг загорается бесчисленными огнями, миллионами мигающих звездочек…» Далее описывается Рождество и святки «теперь», то есть в середине века: «В Петербурге все помешаны на елках. Начиная от бедной комнаты чиновника до великолепного салона, везде в Петербурге горят, блестят, светятся и мерцают елки в рождественские вечера. Без елки теперь существовать нельзя. Что и за праздник, коли не было елки? Последнюю копейку ребром ставят, только чтобы засветить и украсить елку, потому что нельзя же мне обойтись без елки, когда елка была у Ивана Алексеевича и Дарьи Ивановны. Чем же я хуже их? <…> Елки до того вошли в петербургские нравы, в петербургские потребности, что люди холостые и пожилые устраивают их в складчину для собственного увеселения и забавы»[759].

В святочных рассказах 1890-х годов елка уже непременный атрибут Рождества[760]. В рассказах 1890-х годов нередко — звезда на вершине: «На самой верхушке елки сияла громадная золотобумажная звезда». «…на низеньком столе стояла ярко освещенная елка, и под нею горела громадная рождественская звезда». «Звезда таинственно мерцает на верхушке дерева»[761]. В святочных рассказах начала 30-х годов (в зарубежной печати) — ироническое описание воспоминаний русских эмигрантов о елках своего детства: «А елки у всех в детстве были только гигантские: высотой метров в десять, пятнадцать. <…> Чтобы прикрепить звезду к вершине елки, специально звали из местного цирка акробата» (Ремников А. Сочельник в будущем // Возрождение. 1931. 7 янв.)[762].

В книжке Д. Д. Семенова «Рождественская елка» (М., 1887; с пояснением: «в сценах, песнях и играх. Для школы и семьи») на обложке в центре на синем фоне — белая пятиконечная звезда с острыми (близкими к будущим «кремлевским») лучами; вокруг дугой слово «Рождественская», под звездой — «елка»; в левом углу обложки — елка с желтой верхушкой, но без звезды.

Так рождественские лубки примерно с 1880-х годов все шире дополняются книжными, журнальными и газетными иллюстрациями. Стереотипное изображение одной, отдельной звезды становится привычным и связанным с «положительным» святочным контекстом впечатлений массового российского читателя.