Мариэтта Чудакова – Новые и новейшие работы, 2002–2011 (страница 77)
Твардовский пишет об Исаковском с горечью, в которой немало глубоко личного. В последние десять-пятнадцать лет уместился огромный внутренний скачок.
«Как наглядно в его судьбе то ужасное свидетельство духовной несвободы поэта, его деградации. А поэт истинный, сколько в нем было искренности, прямоты, и постепенно (тоже вполне искренне) он переходит к напряженному, вынужденному изъяснению на „положенные“ мотивы. А вдруг — „Враги сожгли родную хату“, „Летят перелетные птицы“, „Сказка о правде“ <…>» (запись от 13 июня 1967-го).
«Обдумываю статью об Исаковском — дело оказалось деликатным: талант несомненный и ценный, но в ужасных шорах, в пределах потребного и дозволенного, с какой-то удручающей покорностью внешним установлениям и нормам, с невыходом за черту. — Справлюсь» (запись 21 июня 1967-го).
«Исаковского сдал [в журнал]. <…>. Честный, талантливый, он тоже дитя эпохи, и некоторые его заветы скромности, молчания („я этого не знаю“) приобрели потом окраску „партийности“, „дисциплины“. Не знаю, как там с раскулачиванием и т. п., мое дело петь радость колхозной нови. Какими вынужденными видятся сейчас стихи о кулаке („Враг“), хотя в свое время они казались „смелыми“» (запись 2 июля 1967-го).
В том, как долго теодицея управляла его мыслями и он — не только внешне, как многие, но не менее — внутренне защищал то, что носило разные названия (
На обсуждении «Матренина двора» Твардовский воскликнул: «Ну да нельзя же сказать, чтоб революция была сделана зря!»
Сохранились свидетельства Солженицына о словах поэта: «Так ведь если б не революция — не открыт бы был Исаковский!.. А кем бы был я, если б не революция?»
Сегодня этому вторит вологодский исследователь В. Есипов: «Творческое явление Александра Твардовского можно считать прямым порождением культурной революции, произошедшей в СССР: без избы-читальни, символа 20-х годов, без новой литературной среды, возникшей в провинции, и без массового народного читателя он вряд ли мог бы состояться как поэт с той степенью масштабности и поэтической самобытности, какая ему в итоге оказалась присуща»[633].
Стоит сравнить с этой уверенностью автора мнение Н. Коржавина в цитированных нами мемуарах. Твардовский, пишет Коржавин, «никогда не был выдвиженцем. Его стали выдвигать, когда он уже сам выдвинулся. Свою карьеру он сделал бы и до Октября. Для ее начала достаточно было, чтобы в детстве ему на глаза попалась хоть одна подлинная книга, чтобы он увидел, что такое бывает. Остального он добился бы сам, как Ломоносов или Есенин».
Чтобы вынести обоснованный вердикт, надо хорошо представлять себе десятилетиями задвинутые в тень последних лет царизма 1910-е годы — с расширением просвещения, знать количество открываемых в селах школ, «народных домов» и т. п., а также попытаться сравнить количественно новую литературную среду в провинции с той ее частью, что канула в лагерях, упокоилась в вечной мерзлоте.
6. Последние годы (1968–1970). Крах иллюзий
1 августа 1968 года Твардовский обсуждает с Ю. Трифоновым «пражскую весну».
«Я давно не видел его таким энергичным, упругим, в каком-то празднично-веселом возбуждении.
— Вот видите, не могут они этого сделать! Не могут, не могут! — говорил почти с торжеством. — Кишки не хватает! — и шепотом: — И с нами то же самое: и хочется, и колется, и… не могут!
Но прошло три недели и оказалось: могут.
<…> Александр Трифонович зашел ко мне. Вид его был ужасен. Он был то, что называется
— Конец… Все кончилось…
Мы сидели на веранде за большим пустым столом. Он ничего не хотел»[634].
Кончилась вера в конечную разумность идеи, за которой он пошел в юности и шел всю жизнь.
С какой почти детской простодушной гордостью описывал он в «Василии Теркине» своего соотечественника — солдата-победителя:
И вот была отнята эта чистая радость освободителя: Сталин, а затем и его преемники добились того, что нас возненавидели в странах Европы, сделанных нашими сателлитами…
…Столько литераторов, задетых в журнале за свою бездарность, ненавидели Твардовского, и это все время подливало масло в огонь неприятия журнала властью. Власть к тому же не могла простить Твардовскому, что именно он вывел ярого и умелого ее противника Солженицына на поле отечественной печати.
Приведем напоследок глубокую характеристику личности Твардовского, данную в 1995 году Г. Владимовым:
«В целом же — две особенности доминировали в его характере; первая — та, что он был сыном раскулаченного, много от этого претерпевшим, оттого с надломом в душе, с незаживающей травмой, отсюда его благоприятствование литературе „деревенщиков“ <…>. Другая особенность, подчас отталкивающая интеллигентов и вызывающая оторопь у чиновников, — та, что Твардовский, всем на удивление, был самый настоящий коммунист, правоверный, кристально чистый, почти идеальный, воспринявший в этом учении его христианское начало и веривший в конечное наступление царства справедливости и братства. К исходу второго редакторства эта его вера претерпела изменения и сильно поблекла, но в первые годы он был именно таков. Мог прийти в отдел прозы (я тому свидетель) и рассказать восторженно о своем впечатлении от Юрия Гагарина, мог заплакать, ознакомясь с документами о коррупции и гниении в партийных инстанциях (ему эти секретные документы доставлялись офицером-посыльным в засургученном пакете). Интеллигентам казалось, что если он не притворяется, то пребывает в оглупляющем заблуждении; чиновники, при всем своем цинизме отлично понимавшие, что это не притворство, не знали, как с ним быть, как говорить и что дает им право чувствовать себя выше его и потому давать ему руководящие указания. Во многом эта черта определила живучесть и долголетие Твардовского-редактора, с которым не знали, как справиться, и так и не решилось расправиться Политбюро, а предоставило это братьям-писателям, которые, разумеется, справились успешно»[635].
7. Конец журнала. Болезнь и смерть (1970–1971)
Несколько лет он ждал конца каждый день. Это случилось в феврале 1970-го.
Менее чем через полгода после насильственного ухода Твардовского из журнала началась его смертельная болезнь.
Сразу после разгона журнала в кулуарах писательского съезда РСФСР Лакшин «ловил новомирских авторов и убеждал забирать свои рукописи назад.
Вот это направление усилий старой редакции было неблагородно. <…> Уходящие члены редколлегии не сопротивлялись, не боролись, оказали покорную сдачу, кроме Твардовского, и не пожертвовали ничем, шли на обеспеченные служебные места, но от всех остальных после себя ожесточенно требовали жертв: после нас — выжженная земля! Мы пали — не живите никто и вы!
Чтобы скорей и наглядней содрогнулся мир от затушения нашего светоча, все авторы должны непременно и немедленно уйти из „Нового мира“, забравши рукописи, кто поступит иначе — предатель! (а где ж печататься им?) весь аппарат — редакторы, секретари, если что хорошее попытаются сделать
Здесь нет преувеличения. Процитирую свой дневник того времени — запись от 23 апреля 1970 года (после долгого перерыва):
«За это время — большое количество событий. Часто бываю в журнале, разговариваю с Асей [А. С. Берзер], Инкой [И. П. Борисовой], К. Н. [Озеровой], Левой [Левицким, близким к редакции]. Они возбуждены; идет подлинная борьба за продление жизни журнала. <…> Все устали; А. [А. С. Берзер] говорит: „Уйти бы к черту наконец… Я стала хуже за эти месяцы, я все время придумываю ходы. С утра сижу и не работаю, а перебираю в уме вчерашний день, все разговоры, поведение разных людей“.
Их многие осуждали („Что ж у вас цветов нет?“ — спрашиваю я. „А нам теперь не носят! Мы — коллаборационисты!“), но постепенно все стали поддерживать. Они часто советуются с Ю. О. [Домбровским]. <…> Я говорила им о своем полном с ними согласии: „Вещь напечатанная входит в историю литературы… Кроме того — моральные обязательства перед авторами (а у Инки — и перед бедными чайниками“ [И. П. Борисова вела огромную переписку с новомирским
К. Н. Озерова попросила меня написать для них статью. «Я за последние два года не писала им — хоть и ждали — а теперь согласилась — из товарищества — все решает сейчас напор авторов, говорит А. [А. С. Берзер]»[636].
Эти люди работали как в осаде — с чужими им по духу людьми (мимо которых надо было протащить в печать