Мариам Гвасалия – Цена свободы (страница 11)

Аррин, не сводя глаз с дороги, вдруг тихо улыбнулся, сухо, беззвучно.

– Не трать силы, Ева. Это бесполезно. – Его голос прозвучал спокойно, почти устало. – Даже если ты запомнишь каждый камень, ты отсюда не выйдешь. Это лабиринт с одним входом и без выхода. Его проектировали лучшие умы, чтобы удерживать таких, как ты… и таких, как я.

Ева сжала губы, не отвечая, но внутри у нее все оборвалось. Он читал ее как открытую книгу.

И тогда это началось… Сперва просто стало не хватать воздуха, потом сердце заколотилось с такой бешеной силой, что Еве показалось, оно вырвется из груди. В ушах зазвенело, края зрения поплыли, потемнели. Она судорожно, рывками, стала хватать ртом воздух, но он не поступал. Казалось, ее горло сжала невидимая удавка. Она обхватила себя за грудь, глаза полные животного ужаса, уставились в пространство.

– Я… не могу… – выдохнула она, захлебываясь.

Аррин резко притормозил, съехав на обочину у самой стены. Он повернулся к ней, его лицо стало серьезным, но без паники.

– Ева, смотри на меня! – Его голос был твердым, командным.

Она не могла оторвать от него взгляд, полный мольбы. Он достал телефон, одним касанием вызвал врача. Трубку не взяли, он бросил аппарат на панель.

– Это всего лишь паническая атака – констатировал он с холодной точностью диагноста. – Ты не умрешь, твое тело тебя обманывает.

Она тряслась, слезы текли по ее лицу сами собой, она была в себя не в состоянии. И тогда он сделал нечто немыслимое. Он взял ее ледяную, дрожащую руку и положил её ладонь на свою грудь, поверх дорогой рубашки. Он дышал ровно, глубоко, намеренно преувеличенно.

– Дыши, как я. Считай. Вдох на четыре счета. Задержка. Выдох на шесть. Давай, Ева, вместе со мной.

Она пыталась, ее дыхание срывалось, было прерывистым и судорожным. Но его грудь под ее ладонью поднималась и опускалась с железным ритмом. Его глаза, холодные и свинцовые, держали ее в фокусе, не давая ей уплыть в пучину ужаса.

– Вдох… раз, два, три, четыре. Держи… Выдох… раз, два, три, четыре, пять, шесть. – Он повторял это снова и снова, без раздражения, без осуждения, как инструктор на тренировке.

Медленно, мучительно, ее собственное дыхание начало подстраиваться под его ритм. Спазм в груди ослабел, сердцебиение замедлилось, звон в ушах стих. Она сидела, вся мокрая от холодного пота, все еще держа ладонь на его груди, чувствуя под тканью ровный, сильный стук его сердца, такого же человеческого, как и у нее.

И когда паника окончательно отступила, ее накрыло волной стыда, унижения и бессилия. Она отдернула руку, как обожженную, и разрыдалась: горько, безутешно, по-детски, уткнувшись лицом в колени. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания.

Аррин молча смотрел на нее, он не пытался ее утешить, не клал руку на плечо. Он просто сидел рядом в темном салоне машины, запертый с ней в одном пространстве, за высокими стенами его собственного царства. Он, хозяин жизни и смерти, не мог ничего поделать с ее слезами. Он мог объяснить ей законы ада, но не мог вытереть ей слезы.

Он завел двигатель и медленно повел машину дальше, к вилле. Она плакала всю оставшуюся дорогу. Он молчал. Ведь иногда самое человечное, что можно сделать – это просто присутствовать в тишине, признавая чужую боль, которую ты не в силах исцелить.

***

Ночь взорвалась. Ослепительная молния рассекла небо, и через секунду оглушительный раскат грома потряс стены виллы. Свет болезненно мигнул и погас, погрузив все в абсолютную, давящую тьму, разрываемую лишь яростными вспышками за окном.

Аррин сидел в кабинете при свете экрана ноутбука, когда это произошло. Он услышал приглушенный вскрик из глубины дома и быстрые, босые шаги по мраморному полу. Его дверь распахнулась.

В проеме, озаренная очередной вспышкой молнии, стояла Ева. Она была бледна как полотно, вся дрожала, обхватив себя за плечи. Ее глаза, расширенные от страха, искали его в полумраке.

– Я… можно я тут посижу? – ее голос сорвался на шепот, заглушаемый шумом ливня, бьющего в стекла. – Только пока свет не включат… пожалуйста.

Он посмотрел на нее, на эту девочку, которая днем выслушивала об «утилизации» без единой слезинки, а теперь была готова расплакаться из-за грозы. В этом был жуткий, болезненный контраст.

– Проходи – тихо сказал он, отодвигая ноутбук.

Она несмело вошла, подобравшись на край дивана. Еще один удар грома, и она инстинктивно вжалась в спинку, закрыв уши руками.

Аррин встал, подошел к большому дивану в гостиной зоне кабинета.

– Ложись здесь, отсюда не так слышно.

Она послушно легла, свернувшись калачиком. Он нашел на соседнем кресле тяжелый шерстяной плед и накрыл ее. Его движения были неожиданно мягкими, почти механическими.

– Вы… вы не ляжете? – робко спросила она.

– Нет, – он сел в кресло напротив, погрузившись в темноту. – я посижу.

Он не собирался спать. Аррин сидел в полной темноте, освещаемый лишь сполохами грозы, и наблюдал за ней. Слушал, как ее прерывистое, испуганное дыхание постепенно выравнивается и становится глубоким и ровным. Она уснула, истощенная пережитым днем и ночным страхом.

А он бодрствовал, сидел и смотрел на ее беззащитное лицо. На то, как ее пальцы сжимают край пледа. На то, как она иногда вздрагивает от особенно громких раскатов.

И эта картина: спящая девочка в его кабинете, запертая в его мире, стала ключом, отпирающим самые страшные сундуки его памяти.

Ему было четырнадцать, в тот день тоже началась гроза. Они с Лианной бежали домой из школы, смеясь, подставляя лица под теплые капли. Они были почти у самого порога их небольшого, но уютного домика, когда солнце пробилось сквозь тучи, окрашивая мокрый асфальт золотом. Они мечтали о горячем какао и пироге с яблоками, которые мама обязательно испекла бы к ужину…а потом – резкая, обжигающая боль в шее, словно кто-то сдавил ее железной рукой, темнота, навалившаяся, как тяжелая плита, и резкий, удушающий запах химии, смешанный с запахом пота и страха. Тряска в фургоне, похожая на предсмертный конвульсивный взрыв, заставила его зажмуриться. Проснулся он уже в подвале, сыром, холодном и зловонном, похожем на тот, которым он теперь управлял, на тот, где он сам когда-то был пленником. Тусклая лампочка, свисающая с потолка, отбрасывала зловещие тени, превращая знакомые предметы в гротескные фигуры. Его избивали, с маниакальной жестокостью, заставляли молчать, словно он был грязным животным, которого нужно усмирить. Осматривали, как скот, с холодной, бесстрастной оценкой, словно он был товаром на аукционе. Поставили на предплечье тот самый штрих-код – символ его принадлежности, его лишения свободы, его превращения в безликий номер. Он помнил, как холодный лазер обжег кожу, оставляя после себя нестерпимую боль и ощущение окончательной потери. Он кричал, звал сестру, но ему сказали, что она «не перенесла дороги», и что её пришлось утилизировать. Слова прозвучали как приговор, как окончательный удар по его душе.

Его, сильного и рослого для своих четырнадцати лет, продали на ферму, где выращивали генетически модифицированные овощи. Каторжный труд от зари до зари, голод, побои, унижения. Он работал от рассвета до темноты, склонившись над грязной землей, чувствуя, как его тело изматывается, а воля слабеет.

Но он выжил. Вырос, накачал мышцы, превратив слабое тело подростка в крепкое тело мужчины, закаленное болью и лишениями. В шестнадцать его перепродали на рудники, где добывали редкие металлы в недрах земли. Ад на земле. Темнота, пыль, обвалы, постоянный риск гибели. Он и там выжил, научившись предвидеть опасность, читать знаки, выживать в самых неблагоприятных условиях. В восемнадцать его заметил надсмотрщик, хмурый, суровый мужчина с глазами, полными цинизма. Он увидел в нем не просто рабочую силу, а что-то большее – смекалку, хладнокровие, способность быстро учиться и адаптироваться. Забрал к себе в помощники для учета «единиц», для ведения документации, для контроля за потоками.

Сейчас ему двадцать семь. Тринадцать лет ада, тринадцать лет, проведенных в тени, в борьбе за выживание. Тринадцать лет, чтобы из жертвы превратиться в надзирателя, в часть системы, которую он когда-то ненавидел. Он схватывал все на лету: цифры, схемы, психологию. Он быстро усвоил правила игры, научился манипулировать людьми, использовать их слабости, подавлять их сопротивление. Он был идеальным продуктом системы: жестоким, эффективным, лишенным иллюзий, способным принимать сложные решения без колебаний. Он прошел путь от конвоира до регионального управляющего, убирая на своем пути конкурентов, устраняя угрозы, зарабатывая репутацию безжалостной машины, не знающей жалости и сострадания.

И все это время – тихая, сумасшедшая надежда в глубине души, словно крошечный уголек, тлеющий под слоем пепла. Надежда, которую он тщательно скрывал даже от самого себя, боясь признаться в ее существовании, боясь разочарования. Что если он заберется достаточно высоко, достаточно далеко, он найдет хоть след. Что если она жива… Что если Лианна не умерла в том фургоне, а была переправлена в другое место, в другой проект, в другой мир. Что если она ждет его, надеется на его возвращение. Эта надежда была его единственным топливом, его единственной мотивацией, его единственной причиной продолжать жить в этом кошмаре.