Мариам Гвасалия – Цена свободы (страница 10)

Сообщение пришло глубокой ночью, когда Аррин допивал свой второй кофе, пытаясь загнать в угол последние цифры в отчете.

[Сиделка, вилла]: Господин Аррин, с Евой все в порядке физически. Но после возвращения… ее несколько раз вырвало. От ужина отказалась. Лежит, не спит. Сказала, что все хорошо. Сообщаю, как вы и приказывали.

Он отложил телефон. Кофе на языке вдруг отдал горечью. Он прекрасно понимал, что с ней: её организм, её психика отторгали ужас, который она впитала за день. Её «все хорошо» было такой же ложью, как и его собственное «я управляю активами».

Он не ответил сиделке. Что он мог сказать? «Дайте ей успокоительное»? Это было бы лицемерием. Он сам подверг ее этому испытанию.

На следующее утро Ева пришла ровно в девять. Она была бледнее обычного, под глазами легли темные тени, но взгляд был таким же собранным и твердым.

– Готова к уроку номер два? – спросил он, отводя ее не в операционный зал, а в небольшой, звукоизолированный кабинет с огромным экраном на стене.

– Готова – ответила она, усаживаясь на стул.

Он включил экран, на нем разделилось несколько окон с видео. На одних были видны люди в масках, сидящие в креслах перед мониторами. На других пустые комнаты с ярким светом, как студии.

– Элитные аукционы, – голос Аррина был ровным, как дикторский текст. – Прямые трансляции для избранных клиентов. Товар высшей категории. Образованные, красивые, здоровые. Идеальные слуги, компаньоны, рабочие для частных проектов.

На экране в одной из «студий» появилась женщина. Она была напугана, но старалась держаться прямо. Голос за кадром на безупречном английском зачитывал ее «характеристики»: возраст, образование, языки, навыки.

– Стартовая цена пятьдесят тысяч – произнес Аррин, и Ева вздрогнула, услышав цифру.

Цифры в чате аукциона начали расти. Шестизначные суммы мелькали с пугающей скоростью. Женщина на экране стояла, глядя в одну точку, и Ева видела, как по ее щеке скатывается единственная слеза.

– Почему она не сопротивляется? – тихо спросила Ева, не отрывая взгляда от экрана.

– Её уже обработали, сломили обещаниями, угрозами, препаратами. Она уже не верит, что может сопротивляться. Ты видишь товар, готовый к употреблению.

Торги закончились. Женщину «продали» за сумму, которая показалась Еве астрономической, через секунду её увели с экрана.

Следующим «лотом» был молодой мужчина, крепкого телосложения. Голос за кадром намекал на его «выносливость» и «силу» для тяжелой работы в изоляции.

Ева сидела не двигаясь, но Аррин видел, как она вжимается в кресло, как ее ногти впиваются в ладони.

Внезапно на одном из аукционов началась суматоха. «Лот» – девушка лет двадцати – начала кричать, вырываться, пытаться убежать от охранников в кадре. Трансляцию мгновенно прервали, заменив техническим перерывом.

Аррин хмыкнул.

– Бракованный товар, клиенты разочарованы, а это значит, её отправят на «корректирующую терапию» и выставят снова, но уже со скидкой. Или утилизируют, если повреждения будут серьезными.

Ева резко встала.

– Можно выйти? – ее голос звучал сдавленно.

Он кивнул, и она выскочила из кабинета. Он не пошел за ней, поскольку знал, что ее снова тошнит за углом. Он смотрел на пустой экран, чувствуя странную смесь стыда и гордости. Стыда за то, что он ей это показывает. Гордости за то, что ее до сих пор тошнит. Значит, она еще жива внутри.

Она вернулась через десять минут, бледная, но снова собранная.

– Продолжаем? – спросила она, садясь на место.

Аррин посмотрел на нее, но в этот раз по-настоящему посмотрел. Ни как на актив, ни как на ученицу, а как на человека.

– Зачем ты это делаешь? – спросил он. – Ты можешь вернуться на виллу. Сидеть в библиотеке, читать книги, как и все сверстницы. Дожидаться своей судьбы… зачем добровольно смотреть на это?

Она долго смотрела на экран, где уже шли новые торги.

– Потому что я должна это видеть – тихо ответила она. – Я должна знать цену, которую платят за людей. И цену, которую платят люди, чтобы их покупали, чтобы никогда, слышите, никогда не забывать, кто я и где я.

Она посмотрела на него, и в ее глазах не было слез, только холодная, беспощадная ясность.

– И чтобы помнить, что однажды я могу оказаться по ту сторону экрана, и я должна быть к этому готова.

Аррин молча выключил экран.

– Урок на сегодня был окончен.

Он понял, что ее мотив был куда глубже, чем просто деньги и знания. Она проходила крещение огнем, чтобы либо сгореть, либо стать несгораемой. И он, сам того не желая, стал ее главным инструктором в этом аду.

Они шли по длинному, слабо освещенному подземному коридору обратно в операционный зал. Свет мерцал, отбрасывая зыбкие тени на голые бетонные стены. Воздух пах озоном и стерильной чистотой, которая не могла перебить запах страха, въевшийся в самые стены.

Ева шла чуть позади, ее взгляд скользил по матовым металлическим дверям с табличками: «Архив», «Крио-хранилище проб», «Учет». И тогда она увидела ничем не примечательную дверь, но табличка на ней заставила ее замедлить шаг.

«Сектор 7. Утилизация. Доступ по пропускам уровня «А»».

Она остановилась. Аррин, почувствовав это, обернулся. Он увидел, куда она смотрит, и его лицо на мгновение стало непроницаемой маской.

– Что там? – спросила Ева, ее голос прозвучал громко в давящей тишине коридора.

– Туда тебе доступ закрыт – коротко бросил он и сделал шаг вперед, давая понять, что нужно идти дальше.

Но она не двигалась.

– Почему? Что значит «утилизация»? – она намеренно употребила это слово, и оно прозвучало ужасно инородно из ее уст. – Это те, кто… бракованные? Как та девушка с аукциона? Их что, лечат, чинят?

Аррин замер, он смотрел на нее, на эту хрупкую девочку с серьезным, взрослым лицом, которая стояла перед дверью в самый ад его системы и задавала детские, неудобные вопросы.

– Их не «чинят», Ева – его голос звучал устало, без привычной стали. – Это экономически невыгодно.

– Тогда… почему их просто не отпустить? Не вернуть в семьи? – в ее голосе зазвучала наивная, отчаянная логика. Логика человека, который еще не до конца понял правила игры. – Они же не подошли, значит, они никому не нужны. Так отпустите их!

Он повернулся к ней лицом, и в его глазах она увидела не гнев, а нечто более сложное – досаду, усталость и какую-то странную печаль.

– Вернуть? – он произнес это слово с горькой усмешкой. – Вернуть кого? Людей, которые видели наши лица? Которые знают расположение наших объектов? Которые прошли через наши «процедуры»? Ты думаешь, они вернутся домой и просто забудут? Начнут жить счастливо? Он сделал шаг к ней, и его тень накрыла ее. – Нет. Они побегут в полицию, к журналистам. Или их найдут наши «партнеры» и заставят говорить. Каждый выпущенный на волю – это риск для всей операции. Риск, который измеряется в деньгах и жизнях наших же людей. Риск, который я не могу позволить.

Он смотрел на нее, пытаясь вложить в нее холодную, железную необходимость этого ужаса.

– Слово «утилизация»… оно именно то, что ты думаешь. Это окончательное решение. Экономически оправданное и логически неизбежное. Здесь нет места сентиментам. Здесь есть только баланс рисков и прибыли.

Она стояла, вжавшись в стену, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. Детская надежда в них медленно угасала, сменяясь леденящим душу пониманием. Она думала, что видела самое дно, но он только что показал ей, что дно есть и под дном.

– Но… это же люди… – прошептала она, и в ее голосе впервые зазвучала настоящая, детская беспомощность.

– Нет, – тихо, но очень четко сказал Аррин. – Здесь нет людей, здесь есть активы и пассивы. Активы приносят прибыль, пассивы несут убытки. И от пассивов избавляются. Это закон, единственный закон, который здесь имеет значение.

Он посмотрел на дверь с табличкой, потом снова на нее.

– Попав сюда однажды, выбраться не удастся.

Он развернулся и пошел по коридору, не оглядываясь. Он оставил ее одну перед этой страшной дверью, с новым знанием, которое было тяжелее любых цепей.

Ева медленно, как во сне, побрела за ним. Она смотрела на его широкую спину, на этого человека, который спокойно объяснял ей, пятнадцатилетней девочке, почему необходимо убивать людей. И она понимала, что он не монстр. Он был хуже… он был логичным, и эта логика была страшнее любой жестокости.

Она теперь понимала истинную цену своего обучения. Она изучала не просто систему. Она изучала механизм уничтожения человечности, и ее учитель был его главным инженером.

Темный, почти бесшумный внедорожник с тонированными стеклами, плавно тронулся с места. Аррин сам сел за руль, отстранив водителя. Путь от главного здания до виллы занимал не больше пяти минут по закрытой, патрулируемой территории комплекса.

Они ехали по идеально ровному асфальту, окруженному высокими бетонными стенами, увенчанными колючей проволокой под напряжением. Каждые двести метров – камеры, сканирующие номерные знаки. Ворота с автоматическим распознаванием открывались перед ними и тут же закрывались за спиной. Никаких случайных поворотов, никаких альтернативных маршрутов. Один единственный путь в золотую клетку.

Ева сидела на пассажирском сиденье, пристегнутая, и смотрела в окно. Ее взгляд жадно ловил каждую деталь: повороты, количество ворот, расположение вышек с охраной. Она мысленно составляла карту, ища слабые места, хоть какую-то лазейку.