Мариам Гвасалия – Цена свободы (страница 12)
Гроза бушевала за окном, и гремящие раскаты грома отражали бурю в его душе, словно природа знала о его терзаниях. Он сидел в кресле, вытянув ноги, и внимательно наблюдал за спящей Евой. Мягкий лунный свет придавал комнате уют, но он не мог расслабиться. Каждый раз, когда в комнате раздавался громкий удар молнии, его сердце замирало, и в сознании всплывали образы из далекого детства. Он вспоминал, как охранял сон своей сестры, укрывая её одеялом, когда за окном бушевала непогода.
Ночь тянулась бесконечно. Он не смыкал глаз, не желая упустить ни одного мгновения её покоя. Ева была его оберегом, его надеждой, но теперь, глядя на неё, он осознавал: та надежда, что вела его все эти годы, наконец умерла. Он больше не искал сестру. Все его усилия, все поиски привели лишь к разочарованию и горечи. Вместо этого он знал, что теперь его миссия – не искать, а спасти. Спасти хотя бы одну, хотя бы её.
С каждой минутой его решимость укреплялась. Он понимал, что искупление – это не просто слова, это действия. Спасение Евы стало его единственной целью. Он готов был отдать всё, даже если это будет его последним поступком. В его душе разгорелся огонь, который не гасил ни гром, ни молнии. Это была не просто ответственность; это была необходимость. Ева спала, не подозревая, что рядом с ней сидит человек, который готов был рисковать всем ради её безопасности. Он был полон решимости защитить её от всего, что угрожало, и, в первую очередь, от себя.
Глава 7
Солнце уже стояло высоко, когда Ева проснулась. Лучи били в глаза, заливая комнату ярким, неестественно веселым светом после ночного буйства стихии. Гроза, бушевавшая до самого утра, казалась сейчас далеким, нереальным сном. Она мгновенно села на диване, скинув с себя тонкий плед, который казался совершенно бесполезным против пронизывающего холода, скользившего по стенам виллы. В голове пронеслось:
Она вскочила, ощущая, как дрожат руки, и посмотрела на часы на стене.
Она метнулась из кабинета, ее обувь отскочила от мраморного пола. Дом был пуст и тих, неестественно тих. Ни сиделки, которая обычно приносила ей кофе, ни охраны, которые всегда стояли у дверей, словно каменные изваяния. Странная, зловещая пустота, словно дом затаил дыхание, ожидая чего-то. Не думая, на автомате, как запрограммированная, она выбежала из виллы и почти побежала по знакомой, идеально ровной дороге к главному зданию корпорации. Охранники на постах молча пропустили ее, избегая взгляда, словно боялись привлечь к себе внимание. Их лица были непроницаемыми, как маски, отражающими лишь безразличие и страх.
Она ворвалась в кабинет Аррина, запыхавшаяся, с растрепанными волосами и дрожащими губами, готовая оправдываться, извиняться, умолять о прощении. Но кабинет был пуст. Огромное, полированное дерево стола было прибрано, словно его только что вытерли, каждая вещь лежала на своем месте с хирургической точностью. Кресло Аррина, обычно занимаемое его властной фигурой, было отодвинуто от стола, словно его хозяин покинул его в спешке. Не было и его вездесущего помощника, Сайла, который всегда был рядом, словно тень, готовый исполнить любой приказ. Сайла не было, и это было еще более тревожным, чем пустота самого кабинета.
Тишина и пустота давили, словно тяжелый груз. В воздухе витал запах дорогого дерева и легкий аромат его фирменных духов: терпкий, мужественный, опасный. И тогда ее охватил внезапный, острый порыв, импульс, который пронзил ее, как электрический разряд.
Пока он не вернулся, чтобы обрушить на нее свой гнев. Сейчас, когда она одна, у нее есть шанс. Шанс узнать, что происходит. Шанс найти хоть какую-то зацепку, хоть какую-то информацию, которая могла бы объяснить эту странную, пугающую тишину. Шанс, возможно, спастись.
Она подошла к его монструозному компьютеру. Экран был заблокирован. Она судорожно перебрала несколько очевидных паролей: даты, цифры, но безрезультатно. Она уже хотела отступить, как ее взгляд упал на крошечный стикер, едва заметный под клавиатурой. На нем было написано всего три цифры: 214.
Она ввела их, и экран ожил. Ее сердце заколотилось с новой силой. Она стала лихорадочно листать папки с названиями «Схемы_ОБЪЕКТОВ», «Карты_ПЕРИМЕТРА»,«ВИДЕОНАБЛЮДЕНИЕ_ПО_СЕКТОРАМ». Она искала слабое место, лазейку, хоть что-то!
И тогда ее взгляд упал на папку с безликим названием «АРХИВ_ТОВАР_1970-2025».
Дыхание перехватило. Рука сама потянулась к мышке. Она открыла папку. Там были тысячи файлов, отсортированные по годам, регионам, категориям. Перед ней был цифровой скелет всего его чудовищного предприятия. И тогда ее охватила безумная, отчаянная надежда. Она нашла строку поиска. Ее пальцы затряслись. Она ввела сначала имя отца, затем фамилию, год исчезновения.
Поиск завис. На экране закрутился кружок загрузки. 1%… 15%… 40%… Каждый процент длился вечность. Она впилась в экран, не дыша, молясь всем богам, которых знала.
75%… 90%… 97%…
Дверь кабинета с грохотом распахнулась. Аррин стоял на пороге. Его лицо было искажено холодной, абсолютной яростью. В его глазах горел ледяной огонь. Он молча, за два шага, пересек комнату и с силой швырнул ее от стола. Она едва удержалась на ногах, ударившись о стену.
– Что ты наделала?! – его крик был негромким, но таким насыщенным ненавистью, что ей стало физически холодно. – Я тебе доверил… Я позволил… а ты…!
Он схватил ее за подбородок, заставляя смотреть на себя.
– У меня везде глаза, Ева! Везде! Я видел каждое твое движение с момента, как ты переступила порог виллы! Я проверял тебя! А ты… ты самовольничаешь!
Он отшвырнул ее от себя и резко нажал на интерком.
– Сюда! Немедленно!
В кабинет вбежал запыхавшийся, бледный Сайл.
– Увести ее, – Аррин не смотрел ни на кого, уставившись в экран, где горели злополучные 97%. – в архив на неделю. Пусть отсортирует все бумажные дубликаты за последний год. Без права выхода. Из еды давать только хлеб и воду.
Помощник кивнул, его трясло. Он взял Еву за локоть небрежно, но твердо.
– Пойдемте.
Ева, оглушенная, в полуобморочном состоянии от страха и стыда, позволила увести себя. Последнее, что она увидела – это спину Аррина, напряженную, непроницаемую.
Он проверял ее, и она провалила проверку. Теперь ее ждала не золотая клетка, а каменный мешок. И тайна, которую она почти узнала, снова стала недосягаемой.
Сайл, повел ее не вниз, в знакомые подвалы, а вглубь административного корпуса, в самое его сердце. Лифт ехал вниз дольше обычного, и когда двери открылись, Еву встретил спертый, пыльный воздух, пахнущий старыми книгами, чернилами и тлением.
Архив.
Это была не комната, а подземный город из стеллажей, уходящих в бесконечную темноту. Слабые лампочки кое-где отбрасывали жёлтые пятна света, оставляя между полками зияющие провалы мрака. Воздух был неподвижным и ледяным.
Сайл молча указал ей на гору картонных коробок, сваленных у входа.
– Документы за прошлый год, бумажные дубликаты всех транзакций. Нужно переложить в папки, пронумеровать и разложить по стеллажам в хронологическом порядке. Работа на неделю, если не спать. – Его голос был безразличным. – Еду и воду будут приносить утром и вечером. Туалет там. – Он кивнул вглубь, где виднелась дверь. – Не пытайся ничего найти или сломать, везде стоят камеры.
Он ушел, оставив ее одну в этой гигантской, тихой могиле из бумаг.
Первый день прошел в отчаянной, лихорадочной активности. Она пыталась работать быстро, надеясь, что это как-то смягчит наказание. Но объемы были чудовищными. Тысячи папок. Десятки тысяч листов. Каждая бумажка – это чья-то украденная жизнь, чей-то проданный человек, чье-то унижение, сведенное к сухим цифрам и штампам. Она касалась их пальцами, и ей казалось, что она пачкается в невидимой грязи.
На второй день ее психика начала давать сбой. В тишине архива ей начали чудиться шепоты, плач детей, стук каблуков по бетону, как в том коридоре с аукциона. Она оборачивалась, но вокруг была лишь пыль и молчание стеллажей.
К третьему дню она почти перестала есть. Сухой хлеб стоял комом в горле, а вода казалась горькой. Она работала механически, ее движения стали медленными, заторможенными. Сон приходил рывками, прямо на холодном бетонном полу, под плащом, который ей оставили. Ей снились кошмары, где она сама была листком бумаги, который кто-то подшивает в папку.
К пятому дню она перестала плакать, слезы пересохли. Она смотрела на свои руки, покрытые пылью и бумажными порезами, и не узнавала их. Она смотрела на даты на документах – месяцы, недели и не могла вспомнить, какой сейчас день. Время сплющилось в одну бесконечную, серую полосу унижения.
На седьмой день дверь архива открылась, в проеме стоял Сайл. Ева даже не подняла на него голову. Она сидела на полу, спиной к стеллажу, и автоматически перекладывала бумаги. Ее движения были похожи на движения очень старого, больного человека.