Мариам Гвасалия – Цена свободы (страница 13)
– Вставай, наказание окончено. Отведу тебя на виллу – сказал он, и в его голосе сквозь привычную безразличность пробилась едва уловимая нотка чего-то похожего на жалость.
Она медленно, скованно поднялась. Ее тело болело, голова кружилась от слабости. Она прошла мимо него, не глядя.
Когда она вышла на поверхность, дневной свет показался ей ослепительно ярким и враждебным. Она шла по коридору, и сотрудники, встречавшиеся на пути, отводили глаза. Она стала похожа на призрак: исхудавшая, с впалыми щеками, огромными фиолетовыми мешками под глазами. Ее взгляд стал пустым и отсутствующим. За семь дней она не просто похудела, она словно состарилась. Из нее вынули всю юность, всю надежду и оставили лишь пустую, изможденную оболочку.
На вилле она молча прошла мимо бросившейся к ней с вопросами сиделки. Она поднялась в свою комнату, прямо в грязной, пропахшей архивной пылью одежде, вошла в ванную и включила воду.
Она не раздевалась, просто села в наполняющуюся ванну, как манекен, и уставилась в стену. Горячая вода медленно пропитывала ткань, смывая с нее слои пыли и запах страха. Она сидела так долго, пока вода не начала остывать, не шевелясь, пытаясь смыть с себя не грязь, а память. Память о тех семи днях в бумажной могиле, о том, что на девяносто седьмом проценте она могла бы узнать правду, и о том, что её дальнейшая жизнь обречена…
Глава 8
Ева спустилась вниз, ее волосы были мокрыми, на ней надет простой чистый халат. Она чувствовала себя пустой, выжженной изнутри. Она почти не ожидала никого увидеть, надеясь просто налить себе воды и снова забиться в свою комнату.
Но в гостиной, в кресле у холодного камина, сидел Аррин. В руках он держал лист бумаги. При ее появлении он медленно поднял голову.
Ева замерла на месте, как загнанный зверек, готовый к новому удару. Ее руки непроизвольно сжали края халата.
Он смотрел на нее несколько секунд, его взгляд был непривычно… оценивающим. Он видел следы архива на ней: не физические, а внутренние. Видел эту новую, страшную взрослость в ее глазах, глубокую усталость, ввалившиеся щеки.
– Садись – сказал он тихо. Его голос лишен прежней ярости, в нем звучала лишь усталая интонация.
Она несмело опустилась на край дивана напротив, готовая вскочить и бежать. Он отложил бумагу на стол и сложил руки.
– Твой поисковый запрос. – Он произнес это не как обвинение, а как констатацию. – Я его видел.
Она сжалась еще сильнее, ожидая новой вспышки гнева.
– Твоего отца, – продолжил он ровным тоном, – в наших базах нет. Ни в проданных, ни в… утилизированных. Он не проходил через нашу систему.
Он сделал паузу, давая ей осознать сказанное.
– Это не значит, что с ним все хорошо. Это значит лишь, что его взяли другие. Возможно, конкуренты, может мелкие группировки или он мог погибнуть на каких-то черных работах, не связанных с нами напрямую. Но шанс, что он жив… где-то там… – он махнул рукой в сторону окна – …есть. Пусть и призрачный.
Он не сказал это, чтобы утешить ее. Он сказал это потому, что это была правда. Холодная, жестокая, но правда. И в их мире даже призрачный шанс становился роскошью.
Ева сидела, не двигаясь, переваривая его слова. Горечь и облегчение смешались в ней в странный, непонятный коктейль.
– Зачем вы мне это говорите? – прошептала она, наконец найдя в себе силы посмотреть на него.
Аррин отвел взгляд, снова глядя на потрепанную папку.
– Потому что я тоже искал. – Его голос стал тише, почти исповедальным. – Долгие годы, и нашел лишь то, что искал не там, или не так, или… меня обманули. Я не хочу, чтобы ты тратила силы на ложные цели. Гнев должен быть направлен в нужное русло. А надежда… надежда должна иметь хоть какую-то почву.
Он встал, оставив бумагу на столе.
– Отдыхай. Завтра в девять, не опаздывай.
И он вышел, оставив ее одну с новой, страшной и дающей слабый огонек информацией. Он не извинился за архив, не просил прощения за её изнеможение. Он просто дал ей факт: сухой, беспристрастный, как и все в его работе.
Но в этом факте было больше человечности, чем во всех его предыдущих действиях. Он показал ей, что понимает ее боль, потому что это была и его боль.
***
Тишину в кабинете Аррина нарушил ни звонок и ни стук в дверь. Её разорвал резкий, требовательный гудок прямой линии. Аррин вздрогнул, оторвавшись от отчетов. Этим сигналом пользовались только они.
Он нажал кнопку, и дверь его кабинета бесшумно отъехала. В проеме стояли трое мужчин в идеально сидящих темных костюмах, без галстуков. Им было около тридцати, их лица холодны и непроницаемы. Это Кураторы, но не те, что приходили тогда ночью. Новые, молодые волки.
Они вошли без приглашения. Старший, с острым, как лезвие, лицом и коротко стриженными волосами, прошел к окну, оглядывая город.
– Аррин, показатели растут. Мы радуемся. – Его голос был ровным, без эмоций.
Двое других молча расселись в креслах, изучая кабинет оценивающими взглядами.
– Что привело вас сюда? – спросил Аррин, сохраняя внешнее спокойствие, хотя каждый нерв в нем сейчас напряжен.
– Если коротко, то новые маршруты, увеличение объемов. Ближний Восток требует больше «технического персонала». – Старший повернулся к нему. – Нужно увеличить отлов на тридцать процентов и ускорить обработку.
В этот момент в кабинете раздался тихий стук. Прежде чем Аррин успел что-либо сказать, дверь приоткрылась, и в проеме показалась Ева. Она держала в руках толстую папку с архивными документами, которые он запрашивал утром.
– Аррин, вы просили… – она начала и замерла, увидев незнакомцев. Ее взгляд мгновенно стал настороженным.
Все трое Кураторов повернули головы в ее сторону. Самый младший из них, с хищной ухмылкой, медленно поднялся и направился к ней.
– А это что за единица? – он обошел ее вокруг, изучая с ног до головы, как покупатель изучает лошадь. – Новая? Качество отменное… – Он отдернул рубашку в области шеи – но почему без клейма?
– Не прикасайся к ней – голос Аррина прозвучал резко, как хлыст. Он встал из-за стола.
Второй Куратор, молчавший до сих пор, молниеносно поднялся и нанес Аррину короткий, точный удар кулаком в солнечное сплетение. Тот рухнул на колени, захлебываясь воздухом, держась за край стола.
– С нами так не разговаривают, управляющий – прорычал напавший, стоя над ним.
Старший Куратор, не обращая внимания на эту сцену, подошел к Еве. Она стояла, прижав папку к груди как щит, вся дрожа. Ее глаза, полные животного ужаса, были прикованы к Аррину.
– Повтори вопрос – тихо сказал старший, обращаясь к своему подчиненному, не сводя с Евы холодного взгляда.
– Кто она? Почему без штрих-кода? – повторил тот, все так же кружа вокруг нее.
Аррин, с трудом переводя дыхание, поднял голову.
– Она… не в общем обороте – его голос хрипел от боли. – Поступила… в возрасте четырнадцати лет, что является нарушением возрастного ценза. Была на карантине, а сейчас… работает на меня помощницей, я её обучаю.
Старший Куратор медленно протянул руку и провел пальцами по ее волосам, затем взял ее за подбородок, повернув ее лицо к свету. Ева замерла, не дыша, слезы выступили на глазах.
– Обучаешь? – Куратор улыбнулся, но улыбка не дошла до его глаз. – Мило. И когда же она пройдет полную обработку и будет выставлена на аукцион? После шестнадцати?
– Да – выдохнул Аррин, сжимая кулаки под столом. – После шестнадцати пройдет общую проверку.
Куратор отпустил Еву, и она отшатнулась, натыкаясь на дверной косяк.
– Следи за своим тоном, Аррин, и за своим «персоналом». – Он кивнул своим людям, и те направились к выходу. – Новые указания поступят завтра, будь готов к увеличению нагрузки.
Они вышли, оставив за собой гробовую тишину.
Аррин медленно поднялся на ноги, все еще держась за живот. Ева стояла на том же месте, вся трясясь, по ее щекам текли беззвучные слезы. Папка валялась у ее ног.
Он посмотрел на нее: униженную, напуганную до полусмерти, и впервые за долгие годы почувствовал не ярость, а нечто иное. Глубокую, всепоглощающую жалость… и стыд.
– Уходи – тихо сказал он, отворачиваясь к окну. – И… забудь, что ты здесь сегодня видела.
Но они оба знали, что забыть это будет невозможно.
Несмотря на его настойчивость, Ева не ушла. Она стояла, вся еще дрожа, и смотрела на его согнутую спину. Слезы текли по ее лицу, но в ее глазах, помимо страха, теперь горел иной огонек – ярости, недоумения, отчаянной потребности понять.
Она молча вышла в мини-кухню его кабинета, налила стакан холодной воды и вернулась. Она подошла к нему и протянула стакан.
– Сядьте, – сказала она, и ее голос дрожал, но звучал настойчиво. – Вы сейчас упадете.
Аррин медленно выпрямился. Он посмотрел на стакан, потом на ее заплаканное, но решительное лицо. Он взял воду и, не отпивая, опустился в свое кресло. Боль в солнечном сплетении все еще пылала.
Ева не отступала, она стояла перед его столом, обхватив себя за плечи, как бы пытаясь собраться.
– Кто ты? – выдохнула она. – Я не понимаю. Вы… – она сделала глубокий вдох – ты торгуешь людьми, спокойно говоришь об «утилизации». Но при этом всегда рядом… защищаешь меня. Держишь полгода в заточении, а потом вдруг берешь к себе на работу. Ты бьешь своих подчиненных за то, что они ко мне прикасаются, но позволяешь более сильным избивать себя… Почему? Потому что я похожа на твою сестру? Это всё? Просто потому, что у меня веснушки?