Мариам Гвасалия – Никогда не знаешь, кто сядет за твою парту (страница 9)

– Вот только сегодня ты не по расписанию!

– Не по расписанию? – тревожно переспросила Дана.

– Вам разве не сообщили, сегодня все занятия отменяются, мне надо подготовить нашего чемпиона к турниру.

Дана оцепенела, стоя в полном замешательстве.

– Но твое присутствие здесь, кстати! Поможешь мне.

– Я?? Чем?

– Подожди меня внизу, я сейчас спущусь.

Он скрылся также быстро и незаметно, как и появился. Она стояла, как наглухо застывшая статуя, пытаясь осмыслить свою нелепую ошибку. Её внимание привлекло громкое движение в воде. Кто-то мощно, несколькими гребками подплывает прямо к её ногам и хватается за бортик, вода хлещет по сторонам.

Дана инстинктивно отступает на шаг, но уже поздно, из воды появляется Соломон. Он резко выдыхает, закидывая голову назад, вода стекает с его тёмных, слипшихся от влаги волос, который едва торчат из-под головного убора. Он снимает плавательные очки, отодвигает их на макушку, оставляя красноватые следы вокруг глаз. Он проводит большими ладонями по лицу, стряхивая капли, и его движение полно чистой, животной физической силы.

Его взгляд, сначала расфокусированный, привыкший к хлорированной синеве, падает на её ноги, останавливается. Он видит длинные, бледные линии, чёрный педикюр на пальцах, вцепившихся в шершавую плитку. Всё в ней кричит о напряжении. Медленно, очень медленно, его взгляд ползёт вверх: по стройным, вытянутым икрам и бёдрам, по тёмно-синему, простому, но откровенно раздельному купальнику, который теперь, будучи мокрым, облегает её так, что скрывать уже нечего. Плоский, подтянутый живот, чёткая линия талии, которая всегда была спрятана под свитерами, и потом выше…плечи, шея… и, наконец, лицо.

Распущенные рыжие волосы, мокрые от влажного воздуха, они тяжёлыми, медными волнами лежат на её плечах и спине, обрамляя бледное, застывшее от шока лицо с широко распахнутыми серыми глазами.

Он замирает, всё его тело, только что динамичное и расслабленное после заплыва, коченеет. Руки всё ещё держатся за бортик, но пальцы белеют от напряжения. Вода капает с его подбородка в тишину, нарушаемую лишь гулким эхом плеска из другого конца бассейна.

Его голубые глаза, обычно насмешливые, холодные или неодобрительные, теперь просто поражённые. В них нет мысли, только чистое, немое удивление, граничащее с потрясением. Он смотрит, как будто видит её впервые.

Он не говорит ни слова, продолжает смотреть, и этот взгляд, лишённый всякой маски, всякой предвзятости, жжёт её сильнее, чем любая насмешка. В нём есть что-то первобытное, оценивающее, но не вульгарное, скорее… осознающее… осознающее, как сильно он ошибался.

Она не может выдержать этого, чувствует, как по её коже бегут мурашки от этого невыносимого, всевидящего внимания. Она хочет закрыться, убежать, но ноги приросли к месту.

– Ты… – наконец выдыхает он, и его голос хриплый, сорванный. Он не заканчивает, просто качает головой, как бы отгоняя наваждение. – Ты что здесь делаешь?

Вопрос звучит глупо, и они оба это понимают, но это единственное, что его мозг, перезагружающийся после увиденного, может выдать.

В этот момент сверху, с балкона, вновь раздаётся громкий голос тренера, ломая застывшую сцену:

– Моэнс! Не отвлекайся! Ещё один заплыв на время, и потом работа со снарядами! Лаврова, иди сюда, поможешь с таймером!

Заклинание рассеивается, Соломон отводит взгляд, резко отталкивается от бортика и уходит в воду, скрываясь под поверхностью мощным толчком ног.

Дана делает судорожный вдох, как будто всё это время не дышала. Она оборачивается и почти бежит к лестнице, ведущей на балкон, её сердце колотится где-то в горле. Она поднимается, чувствуя, как каждый его взгляд, каждое мгновение этой немой сцены, выжжено у неё на сетчатке.

Она помогала тренеру весь оставшийся час: нажимала кнопки секундомера, записывала результаты. Соломон плавал, но не смотрел на неё больше ни разу. Он сосредоточен, быстр, почти машинален, но в перерывах, когда он висел на бортике, тяжело дыша, она чувствовала тяжесть его молчаливого присутствия. Он знал, что она здесь.

Когда тренировка закончилась, и он вылез из воды, чтобы уйти в раздевалку, он прошёл мимо неё, вновь спустившуюся вниз, не глядя, но в последний миг, уже на пороге, он обернулся, их взгляды встретились снова. Теперь в его глазах не было шока, была сложная смесь – недоумение, досада, какое-то странное уважение и… интерес… глубокий, неподдельный интерес.

Он ничего не сказал, развернулся и ушёл.

Дана осталась стоять с секундомером в мокрой от пота ладони. Она выполнила своё обещание, не спряталась, но результат оказался совсем не таким, как она ожидала.

Глава 7

Следующая встреча с тренером по плаванию произошла в его кабинете, где теперь пахло не только пылью и потом, но и её унизительной ошибкой. Он сидел, развалившись в кресле, и смотрел на неё поверх стопки бумаг.

– Ну что, Лаврова, повеселилась на несанкционированном просмотре? – спросил он без предисловий.

Дана покраснела, но держалась.

– Я не проверила чат перед занятием, это моя ошибка.

– Ошибка на ошибке – вздохнул тренер, постукивая карандашом по столу. – Ты у меня уже месяц как в прогульщицах ходишь. По бумагам – ты активистка университета, по факту – ты мой должник по нормативам, и теперь вот ещё вольный визит в день, когда бассейн для тебя закрыт.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Но я человек понимающий – продолжил он неожиданно. – Ты, вижу, девочка ответственная, умная, и, как выяснилось, – он многозначительно хмыкнул, – не лишена… спортивного интереса.

Дана сжала пальцы, она поняла, куда он клонит.

– Поэтому предлагаю сделку – Захар Иванович сложил руки на животе. – Я и дальше закрываю глаза на твои «студенческие мероприятия» и прочую лабуду во вторник и четверг, освобождаю тебя от общих занятий… при одном условии.

Он выдержал паузу для драматизма.

– По пятницам, с семи до девяти вечера, у меня индивидуальные тренировки с Моэнсом и другими членами команды, готовимся к чемпионату. У меня на всех времени не хватает. Ты же, как я погляжу, с секундомером управляешься. Будешь приходить, помогать, считать его время, записывать результаты, следить за пульсом после нагрузок, вести журнал продуктивности. Раз вы с ним с одного потока, и ты у меня такая ответственная, – он ухмыльнулся, – совместишь полезное с… ну, с тем, что совместится. За это дарю тебе свободный пропуск в остальные дни и зачёт автоматом в конце семестра.

Сердце Даны упало куда-то в сапоги. Она представила в голове: каждую пятницу, по два часа, наедине с ним (тренер то и дело отлучится куда-нибудь) в полупустом бассейне. Видеть его в этой стихии, быть вынужденной наблюдать, фиксировать, касаться для измерения пульса – это было хуже любого наказания.

– Я… я не уверена, что справлюсь с такой ответственностью – попыталась она выкрутиться, но голос звучал слабо.

– Справишься – отрезал тренер. – Или будешь, как все, отпахивать два раза в неделю, и сдавать норматив на время в конце, выбирай.

Выбора, по сути, не было. Согласиться – значило сохранить лицо и свободное время, но обречь себя на еженедельную пытку. Отказаться – признать поражение и погрузиться в ненавистный бассейн с головой.

– Хорошо – выдавила она. – Я согласна.

– Молодец, первая тренировка послезавтра, не опаздывай.

Тем временем, в академической жизни, война продолжалась, тема нового семинара по уголовному праву была взрывоопасной: «Мораторий на смертную казнь: pro et contra7».

Аудитория наэлектризована, Дана Лаврова, как всегда, подняла руку первой. Её доклад безупречен, как отточенный клинок. Она говорит о принципе неотвратимости наказания, о запросе общества на высшую меру за особо тяжкие преступления – серийные убийства, терроризм, педофилию с летальным исходом. Она цитирует статистику (пусть и спорную) о потенциальном сдерживающем эффекте, говорит о финансовой нагрузке на государство от содержания таких преступников пожизненно, о психологической травме для семей жертв, которые знают, что убийца их ребёнка дышит, ест, смотрит в окно камеры.

– Право – не только механизм защиты личности, но и инструмент социальной справедливости – завершала она, и её серые глаза горели холодным огнём убеждённости. – И в случаях, когда зло абсолютно, неисправимо и чудовищно по масштабам, общество имеет моральное право применить высшую санкцию: не из мести, а как акт окончательного, бесповоротного правосудия и защиты от повторения подобного.

Она села под одобрительный гул части аудитории и пристальный взгляд преподавателя. Потом слово взял Соломон, он сидел, откинувшись на стуле, но его голос, низкий и весомый, наполнил комнату.

– Лаврова говорит о праве общества, – начал он – но забывает спросить: а какое общество мы строим? То, которое убивает, даже из самых благородных побуждений? Она говорит о неисправимости. Кто дал ей, нам, государству – право решать, исправим человек или нет? Это божественная прерогатива, а мы – не боги, мы такие же люди со всей нашей коррумпированностью, ошибками, сфабрикованными делами.

Он сделал паузу, посмотрев прямо на неё.

– Она упомянула финансовую нагрузку, подразумевая, что дешевле убить, чем содержать. Это экономика скотобойни, а не правового государства. Цена ошибки – не переплаченные налоги, цена ошибки – невинная жизнь, отнятая на законном основании. Государство, которое имеет легитимное право убивать своих граждан, даже самых отъявленных негодяев – это государство, которое всегда будет на шаг ближе к тому, чтобы расширить это право. Сегодня для маньяков, завтра для политических оппонентов, послезавтра для тех, кто просто «социально опасен». Механизм смерти, однажды запущенный, остановить невозможно.