Мариам Гвасалия – Никогда не знаешь, кто сядет за твою парту (страница 10)

Он говорил не эмоционально, а с леденящей, фатальной логикой. Его аргументы били не в статистику, а в самую основу, в философию права, в этику.

– Высшая мера наказания – это не сила права, а признание его слабости. Признание того, что система не способна ни исправить, ни безопасно изолировать. Это капитуляция, и капитулируя, мы не становимся справедливее, мы просто становимся убийцами – легальными, ритуальными, но убийцами.

В аудитории повисла тишина, Дана сидела, сжимая ручку так, что костяшки побелели. Его слова били в самое сердце её убеждений. Он снова делал её «бездушным механизмом», а себя голосом совести, и снова, как и в споре о семейном насилии, они оказывались по разные стороны пропасти. Для неё право – это холодный, совершенный инструмент порядка. Для него – живая, хрупкая материя, которую легко извратить.

Преподаватель, довольный накалом страстей, начал подводить итоги, но Дана уже не слышала. Она смотрела на Соломона, и в её голове, поверх ярости, возникал чёткий, парадоксальный вывод. Этот человек, так яростно защищающий неприкосновенность любой жизни, так боящийся ошибки системы… Какой идеальной мишенью для манипуляции он является. Нужно лишь создать иллюзию той самой «невинной жизни», попавшей в беду, той самой «ошибки системы», которую нужно исправить. Его благородные принципы станут его же клеткой.

И мысль о пятничных тренировках уже не казалась такой невыносимой. Теперь это становилось разведкой, возможностью изучить врага в его естественной среде, увидеть его слабые места не в споре, а в моментах физического напряжения и усталости. Увидеть, что скрывается за этим фасадом принципиальности и силы.

***

Пятница, семь вечера. Бассейн, обычно гулкий и переполненный, сейчас дышит пустотой и эхом. Под сводами горит только половина света, отбрасывая длинные, зыбкие тени на голубую воду. Захар Иванович, уже одетый в спортивный костюм, стоит у бортика рядом с Соломоном, который делает лёгкую растяжку.

Дана вошла, стараясь, чтобы её шаги не звучали громко в этой камерной тишине. Она надела чёрные, обтягивающие шорты выше колена и простой чёрный топ на широких бретелях – практично, ничего лишнего. Волосы подняты в безупречно тугой, гладкий пучок, как броня. Босиком её ступни ощущали холод шершавой плитки.

Тренер кивнул ей.

– Вот и наш хронометрист. Моэнс, с сегодняшнего дня Лаврова будет помогать на тренировках. Считает время, записывает, пульс проверять будет, ты не отвлекаешься, она всё фиксирует.

Соломон прекратил растяжку, он медленно выпрямился и посмотрел на Дану. В его взгляде не было ни потрясения, как тогда у бассейна, ни интереса, только плоская, безразличная стена. Он перевёл взгляд на тренера.

– Захар Иваныч, это лишнее. Я сам всё прекрасно помню и чувствую. Она только мешать будет.

– Не будет – отрезал тренер. – Тебе нужно сосредотачиваться на воде, а не на секундомере, привыкай к комфорту. Всё, начинаем, первый блок – разминка, 800 метров вольным стилем в спокойном темпе, Лаврова, на старт!

Дана, взяв в руки специальный водонепроницаемый секундомер, кивнула. Она почувствовала себя глупо, но взяла себя в руки.

– Приготовиться… Старт! – нажала кнопку.

Соломон даже не кивнул, он просто развернулся, сделал небрежный прыжок в воду и ушёл вглубь мощным, бесшумным движением.

Проблемы начались сразу, он плыл не «в спокойном темпе», а так, как хотел. То ускорялся на середине дистанции, то вдруг замедлялся почти до полной остановки, переходя на спину. Дана, сбитая с толку, пыталась фиксировать отрезки, но её команды, которые она пыталась подавать с бортика, тонули в пустоте зала. Он делал вид, что не слышит.

– Моэнс, держи темп! – крикнула она в какой-то момент, когда он после стремительного рывка снова почти замер.

Он не ответил, высунул руку из воды и сделал небрежный, раздражённый жест, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, и погрузился снова.

Тренер, наблюдавший с другого конца, что-то покрикивал, но в основном был поглощён своим планшетом. Он доверил ей контроль, но этот контроль был фикцией.

Когда Соломон вылез после разминки, вода стекала с его напряжённых мышц. Дана, стараясь сохранить деловой вид, подошла с секундомером.

– Твоё время на восьмистах метрах – неинформативно. Ты не держал заданный темп, нужно плыть заново.

Он даже не взглянул на неё, прошёл мимо к стойке с инвентарём, взял колобашку8.

– Следующее – работа на ноги с доской, 10 по 50 метров – бросил он ей через плечо, как будто это он отдавал приказы.

Она стиснула зубы.

«Хорошо – подумала она. – Играем по твоим правилам… пока что».

Тренировка продолжилась в том же духе. Он выполнял упражнения, но с такими вариациями и в таком ритме, что вести чёткий учёт было невозможно. Дана заполняла журнал, черкая что-то наугад, чувствуя, как гнев и беспомощность клубком подкатывают к горлу. Она была не помощником, а декорацией, которую упрямо игнорируют.

Наконец, после изматывающего блока спринтов, тренер крикнул:

– Всё, Моэнс, выходи! Замер пульса и заминка9!

Соломон тяжело дышал, прислонившись к бортику. Грудь вздымалась, капли воды смешивались с потом на его лице. Дана, с блокнотом в руке, подошла, в её обязанности входило замерить пульс в течение первых 15 секунд после нагрузки.

– Дай руку – сказала она ровно, без интонации.

Он поднял на неё взгляд, его голубые глаза, уставшие, но острые, встретились с её серыми. В них читалось отвращение не к ней лично, а к самой ситуации, к её навязанному присутствию.

– Не надо – хрипло выдохнул он.

– Тренер приказал, мерить твой пульс после каждой тренировки, просто дай руку.

Он резко, почти отшвыривая, протянул ей левую руку. Его запястье было мокрым, мощным, с проступающими венами. Она положила два пальца на точку ниже основания большого пальца, стараясь не думать о тепле его кожи, о ритме, который должна была поймать.

В тот миг, когда её пальцы коснулись его пульсирующей артерии, он резко дёрнул руку, словно от ожога.

– Хватит! – прорычал он, отшатнувшись. – Я сказал, не надо!

Его движение было настолько резким и полным неприятия, что Дана инстинктивно отпрянула, её пальцы повисли в воздухе. Чувство глубочайшего унижения накрыло её с головой. Её прикосновение было для него оскорбительным.

Он тяжело дышал, смотря на неё с тем же холодным презрением, что и в той тёмной аллее.

– Бумагу – коротко бросил он.

Она, автоматически, протянула ему блокнот и ручку. Он выхватил их, отвернулся к стене, прислонился к ней плечом и начал что-то быстро, размашисто писать, заполняя графы своими, настоящими цифрами. Он делал это с сосредоточенной яростью, будто стирая сам факт её бесполезного присутствия.

Потом он швырнул блокнот обратно на стул, где она стояла. Бумага шлёпнулась и соскользнула на пол. Он не обернулся, быстрым рывком он вновь погрузился под воду.

Дана стояла неподвижно, потом медленно наклонилась, подняла блокнот. На странице, рядом с её нелепыми каракулями, его твёрдым, угловатым почерком были аккуратно вписаны все показатели: время на каждой дистанции, пульс, даже субъективные ощущения. Всё, что она не смогла сделать. Ясное, недвусмысленное послание: ты здесь не нужна, ты не справляешься.

Она закрыла блокнот, дрожь в руках понемногу утихла, сменившись тем самым знакомым, леденящим холодом в глубине груди. Она аккуратно положила блокнот в свою сумку, надела сандалии.

Каждая пятница теперь будет не пыткой, но тренировкой и для неё: тренировкой хладнокровия, терпения, наблюдения.

Она вышла из зала бассейна, оставив за собой запах хлорки, эхо ушедших шагов и твёрдую, как сталь, решимость. Война только начиналась, а она только что получила ценные разведданные о характере противника. Он ненавидел быть под контролем, ненавидел, когда ему навязывали чужую волю, ненавидел слабость и некомпетентность.

Глава 8

Следующие два месяца выстроились в чёткий, холодный ритм, похожий на удары метронома. Тренировки стали рутиной. Война перешла в фазу перемирия, основанного на взаимном игнорировании. Соломон перестал саботировать процесс откровенно. Он принимал её присутствие как неизбежную помеху, как дождь за окном – раздражает, но поделать ничего нельзя. Дана, в свою очередь, научилась не малому: она изучила его стиль, темп, перестала пытаться командовать, она просто фиксировала его мощные, экономичные гребки, его почти машинная выносливость в воде. Она видела, как его тело работает как идеальный механизм, и мысленно проводила параллели: такой же упрямый, сконцентрированный, холодно-эффективный в своей стихии, каким он был в спорах.

Единственной линией, которую он не позволял пересечь, оставалось прикосновение. После работы он вылезал из воды, тяжело дыша, и, не глядя на неё, отрывисто выкрикивал цифры: «Сто двадцать. Сто. Девяносто» – это был его пульс. Она молча вписывала их в журнал, никаких «Молодец», «Хорошо поработал». Только сухие данные, переданные в пространство, как будто он общался с голосовым помощником, а не с человеком.

Они не разговаривали, если только необходимость не вынуждала: «Следующий сет – 4 по 100 брассом?» «Да». «Тренер сказал добавить работу с лопатками». Кивок, вот и весь диалог. Иногда его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по ней, когда он думал, что она не видит, но в нём уже не было прежнего огня – ни гнева, ни интереса, была привычка, и лёгкая, вечная тень презрения к этой вынужденной близости.