Мариам Гвасалия – Никогда не знаешь, кто сядет за твою парту (страница 12)

Раскрытие. Если он заподозрит обман раньше времени, всё рухнет. Её репутация в университете будет уничтожена. Возможно, даже возбудят уголовное дело за клевету или что-то подобное (она тут же продумала, как минимизировать цифровой след).

Эмоциональная вовлечённость объекта. S.M. мог действительно сильно пострадать психологически. Этот пункт она обвела в рамочку и поставила рядом знак вопроса. Риск вторичен по отношению к цели.

Эмоциональная вовлечённость оператора, она сама. Не влюбиться ли она в процесс? Не испытает ли к нему жалости? Она тут же отбросила эти мысли. Она – исследователь, а эмоции здесь – загрязняющий фактор.

Этические последствия для карьеры. Если правда всплывёт позже, даже после блестящей защиты, это может похоронить её будущее в юридическом сообществе. Риск высокий, но потенциальная награда – слава, научное признание, удовлетворение от мести – перевешивала.

Её мысли метались между ледяным расчётом и приступами сомнения.

«Нужна идеальная биография. Полуевропейка (испанка?). Свободная, творческая, но с трагическим флёром. Интересы: искусство, философия, что-то, что резонирует с его бунтарством. Никаких селфи. Только атмосферные, слегка размытые кадры, найденные в глубинках интернета. Речь – интеллигентная, но с искрой. Она должна задавать вопросы, которые заставят его думать, чувствовать себя понятым. Она должна быть не доступной, а желанно-недосягаемой».

Дана покрутила один из локонов большим пальцем, пытаясь додумать эту цепочку.

«А что, если у него проснутся настоящие чувства? Что, если я сломаю его по-настоящему?.. Нет. Он сам говорит, что под влиянием чувств человек невменяем. Он сам даёт индульгенцию на такой эксперимент. Он – идеальный доброволец, даже не подозревающий о своём участии. Это докажет его же теорию».

Она уже решила, что её диплом на четвёртом курсе будет называться: «Виктимологический потенциал цифровых романтических иллюзий: экспериментальное исследование на примере единичного кейса».

Руководителем она выберет того самого сухого, амбициозного профессора Ковалёва, он оценит дерзость, а «Габби»… «Габби» станет её тайным соавтором, невидимым инструментом, главным доказательством.

Она закрыла блокнот, положила его в потайное отделение своего старого рюкзака. Страх присутствовал, но он был сладким, головокружительным, как страх перед прыжком с высоты. Ещё сильнее была уверенность в своей способности всё просчитать, всё контролировать.

Она подошла к зеркалу, перед которым всего пару месяцев назад стояла в красном купальнике. Теперь она смотрела на своё отражение – строгое, бледное, с собранными волосами.

«Ты считаешь, что видишь людей, Соломон? – прошептала она своему отражению, а по сути ему. – Ты считаешь, что твои чувства – это нечто настоящее, а моя логика – пустая скорлупа? Хорошо. Я создам для тебя самое настоящее чувство: из воздуха, пикселей и тщательно подобранных цитат, и ты в него поверишь, потому что захочешь верить. А потом я тебе докажу, из чего оно было сделано, и тогда мы посмотрим, чей мир окажется прочнее».

Она выключила свет, в темноте, глядя в потолок, она уже продумывала первый шаг. Создание аккаунта… и первое сообщение… оно должно быть не от «Габби» к нему – это вызовет подозрение. Нужно, чтобы он сам нашёл её или чтобы у него создалось впечатление случайности. Нужно изучить его круг интересов в сети. Узнать, на какие группы он подписан, в каких сообществах сидит.

Она чувствовала себя не мстительной однокурсницей, а архитектором, закладывающим фундамент идеального, разрушительного здания, и первым кирпичиком в этом фундаменте было её абсолютное, непоколебимое презрение к его слабости – той самой слабости, которую он называл силой чувств.

ГЛАВА 10

Наши дни

Дана выждала ровно столько, чтобы двери за последним коллегой мягко закрылись, оставив в кабинете гулкую, наполненную прошлым тишину. Она медленно, не глядя на Соломона, вернулась за свой стол. Её движения отточены, экономичны. Она села, отрегулировала угол наклона монитора, собрала в идеальную стопку разбросанные ранее бумаги. Она делала вид, что он не более чем очередной неудобный файл, который нужно обработать.

Его ярость висела в воздухе плотным, горячим облаком. Он стоял посреди кабинета, дыша тяжело и неровно, как после спринта. Его взгляд, полный немого обвинения и шока, был пригвождён к ней.

Она подняла на него глаза, и её взгляд был пустым, как чистый экран. В нём не было ни узнавания прошлого, ни ужаса от совпадения. Только профессиональная скука, слегка окрашенная раздражением.

– И как ты умудрился убить человека в Лос-Анджелесе? – её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в тишину, как лезвие в лёд.

Он вздрогнул, словно её слова были физическим толчком.

– Что ты сказала? – вырвалось у него, голос грубый, сорванный. Он сделал два резких шага к её столу, опершись на него ладонями. Его поза была угрожающей, но Дана видела за ней то же самое – вызов, бунт, нежелание подчиняться чужим правилам.

– То, что ты постоянно умудряешься попадать в неприятности – продолжила она тем же ровным, аналитическим тоном, будто читала диагноз. – У тебя явно проблемы с законом… на ментальном уровне. Ты будто соревнуешься с ним в силе, в своей… личной справедливости.

Точное попадание: не в его возможную виновность, а в самую суть его натуры, которую она изучила вдоль и поперёк ещё в «Мышеловке». Бунтарь, судья в последней инстанции, человек, который всегда ставит своё «я так чувствую» выше «так написано».

– Что ты несешь?! – его крик оглушительно прозвучал в стерильной тишине кабинета, он с силой хлопнул ладонью по столешнице, заставив вздрогнуть стопку бумаг и дорогую латунную ручку. – Ты здесь для того, чтобы меня защищать или читать мне нотации из нашего паршивого прошлого?!

Она не вздрогнула, медленно, с преувеличенным спокойствием, она отодвинула кресло от стола, встала. Её чёрный шёлковый блейзер лежал идеально по плечам. Она подошла к огромному панорамному окну, за которым Лос-Анджелес вечером зажигал свои бесчисленные огни – холодные, далёкие, как звёзды в чужой галактике.

– Ты до сих пор не усвоил урок? – спросила она, глядя в эту бездну света, не оборачиваясь.

За её спиной воцарилась тишина, а потом раздался звук. Сначала это был сдавленный, хриплый выдох, потом короткий, нервный смешок. Он перерос в отрывистый, истерический хохот, полный горькой ярости и абсолютного неверия. Она обернулась.

Соломон стоял, запрокинув голову, и смеялся. Смеялся так, будто это была самая абсурдная шутка во вселенной. На его лбу от напряжения набухла и пульсировала синяя вена. В его глазах, полных этого дикого смеха, не было веселья, только боль, злость и крушение всех представлений.

Он резко оборвал смех, как перерезал горло, в комнате снова стало тихо, но теперь тишина звенела, как натянутая струна. Он посмотрел на неё, и его взгляд был острым, как скальпель, вскрывающий нарыв.

– Как с твоими мозгами, – произнёс он медленно, отчеканивая каждое слово с прежней, знакомой ей, уничижительной надменностью, – ты умудрилась стать ведущим юристом престижного адвокатского бюро в Лос-Анджелесе? Не иначе как всех здесь в своё «заучковатое» болото запутала.

Он снова был им, тем самым Соломоном с задней парты, только теперь его насмешка отравлена годами, деньгами, властью и обвинением в убийстве, но суть та же.

Дана не ответила сразу, она смерила его взглядом с головы до ног – дорогой, но помятый костюм, расстёгнутый воротник, тень щетины. Признаки стресса, бессонных ночей, потери контроля, а она стояла перед ним – ледяная, собранная, безупречная. Живое воплощение системы, против которой он всегда бунтовал.

Она сделала шаг от окна обратно к своему столу.

– Потому что я, в отличие от некоторых, – сказала она тихо, но так, что каждое слово падало, как гирька на весы, – научилась не соревноваться с системой. Я научилась её использовать, а ты, Соломон, как и десять лет назад, упёрся лбом в стену и кричишь, что она кривая, и теперь тебе грозит не «неуд» по физкультуре, а пожизненное заключение, и единственный человек в этом городе, который может заставить эту «кривую» систему работать на тебя – это я. Та самая, с «такими мозгами». Выбор, как и тогда в тренерской, у тебя небогатый: терпеть моё присутствие или гнить в камере, свято веря в свою правоту.

Дана выдержала паузу, дав его словам и его ярости рассеяться в воздухе, словно дым. Его выбор сделан, он остался, теперь её территория, её правила.

Она села, открыла чистый блокнот, взяла ручку. Её поза сменилась с конфронтационной на абсолютно профессиональную.

– Хорошо – её голос стал ровным, лишённым эмоций, как диктофон. – Давайте начнём с самого начала. Всё, что вы скажете, защищено правами адвоката и клиента, но ложь или умалчивание – мой худший враг и ваш приговор, понятно?

Он мрачно кивнул, сжавшись в кресле напротив.

– Зафиксируем для протокола: вы утверждаете, что не убивали Эшли Колдера, так?

– Да.

– Опишите ваши взаимоотношения с покойным за последние шесть месяцев. Были ли у вас конфликты, помимо обычных деловых разногласий?

Соломон провёл рукой по лицу.