Мариам Гвасалия – Никогда не знаешь, кто сядет за твою парту (страница 13)
– Конфликты были, он был против моего плана по расширению в Азию. Считал это авантюрой, мы часто спорили, иногда громко… при свидетелях.
– Конкретизируйте «громко». Были ли оскорбления, угрозы физической расправы?
– Нет – отрезал он. – Никогда. Споры были о цифрах, рисках, но никогда о личности.
– Когда вы видели его в последний раз живым?
– За день до… За день до того, как его нашли, мы пересеклись в нашем офисе в Санта-Монике. У нас была назначенная встреча в 17:30, мы обсудили текущие поставки, разошлись около семи вечера.
– Он что-либо говорил о планах на вечер? Встречался ли с кем-то ещё?
– Говорил, что ужинает с потенциальным инвестором, не назвал имени.
– А вы? Ваше алиби на вечер с 20:00 до полуночи?
Он напрягся.
– Я был у себя дома, один, работал с документами, сомневаюсь, что кто-то сможет подтвердить.
Дана сделала пометку:
– На месте преступления найдены следы борьбы. Ваши отпечатки пальцев на дверной ручке, на бокале для виски – это объяснимо вашим частым присутствием в его доме, но также найден уникальный след от подошвы редкой модели кроссовок, ограниченной серии. Такие же кроссовки, согласно данным кредитной карты, вы приобрели три месяца назад. Где они сейчас?
Соломон побледнел.
– Я… я их не видел несколько недель, думал, затерялись в гардеробе или на корте.
– Их нет в вашем доме, нет в вашем офисе. Следователи уже получили ордер на обыск вашей яхты и загородного дома. Если найдут… – она не договорила, давая ему понять весь вес улики.
– Я не убивал его! – его голос снова сорвался, но теперь в нём было отчаяние. – Кто-то их подбросил! Это же очевидно!
– Очевидно для вас. Для прокурора – прямое доказательство. У вас были мотив (конфликт), возможность (отсутствие алиби) и теперь – вещественное доказательство. Триада собрана. – Она отложила ручку и сложила руки на столе. – Теперь вопрос, который важнее всех остальных. Не для суда, для меня.
Она посмотрела ему прямо в глаза, отбросив маску бесстрастного юриста. В её взгляде читался пронзительный, почти хирургический интерес.
– Ты действительно уверен, что не убивал его? Не во время очередной ссоры? Не в пылу, когда «система» снова показалась тебе несправедливой? Не в состоянии того самого «аффекта», о котором ты так поэтично рассуждал?
Его реакция была мгновенной и взрывной. Он вскочил с места, как будто его ударило током. Кресло с грохотом откатилось назад и ударилось о стену.
– Я не понимаю! – закричал он, и в его голосе звенела настоящая, животная ярость, смешанная с глубочайшим презрением. – Зачем я трачу своё время, свою жизнь на… такую поверхностную, глупую, надменную…
Он остановился на полуслове, сжав кулаки. Грудная клетка ходила ходуном. Он смотрел на неё так, будто пытался взглядом прожечь в ней дыру. В его глазах бушевала буря из обманутых ожиданий, из старой ненависти, из ужаса перед тем, что она, из всех людей, теперь держит в руках его судьбу.
Он не договорил. Резко развернулся и, не сказав больше ни слова, крупными шагами вышел из кабинета. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали бумаги на столе.
Дана не пошевелилась, она сидела, глядя на захлопнутую дверь, и медленно, очень медленно, на её безупречно-холодном лице появилась улыбка. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза на секунду. В её голове, чётко и ясно, как приговор, высеклась мысль, не оставляющая места для сомнений:
Это было не интуицией. Это было знанием, добытым годами изучения этого человека. Его гнев был подлинным, его ярость от бессилия и несправедливого обвинения, а не от страха разоблачения. Он способен на многое – на бунт, на нарушение правил, на яростную защиту своих принципов, но на хладнокровное убийство партнёра и подброс улик – нет. Это было слишком системно, слишком расчётливо, а его сила всегда была в прямом, грубом, эмоциональном ударе – в драке, а не в интриге.
Она открыла глаза, улыбка исчезла, теперь её лицо выражало лишь сосредоточенную решимость. Он невиновен, значит, его подставили: кто-то, кто знал об их конфликтах, кто имел доступ к его вещам, кто мастерски сыграл на его слабых местах – вспыльчивости, отсутствии алиби.
И этому «кто-то» теперь предстояло столкнуться не с бунтарём-одиночкой Соломоном Моэнсом, а с холодной, безжалостной логикой Даны Лавровой, и с темным, ядовитым знанием о нём, которое она вынесла из прошлого. Знанием, которое могло стать как самым страшным оружием против него, так и, как теперь выяснилось, ключом к его спасению.
Она снова взяла ручку, но теперь она писала не вопросы для клиента. Она начинала строить теорию защиты, и первым пунктом в ней стояло:
ГЛАВА 11
Соломон просыпается от того, что его череп раскалывается изнутри. Гудящая, тяжёлая боль за глазами, сухость во рту, напоминающая песок. Вечер вчера был долгим, тёмным и алкогольным. Он пытается вспомнить детали, но память выдает только обрывки: потухшие огни города за стеклом, звон льда в бокале, гулкое эхо собственных мыслей, которые не давали покоя.
Резкий, настойчивый звонок в дверь врезается в этот туман, как дрель. Он стонет, натягивает на глаза подушку, но звонок не унимается. Кто-то явно решил, что семь утра в субботу – идеальное время для вторжения.
С трудом оторвавшись от матраса, он бредёт ко входу, спотыкаясь о брошенную на пол куртку, в голове стучит молот. Он щёлкает замком и распахивает дверь, готовый выругаться.
На пороге стоит Дана, но не та, что вчера в офисе – в строгом костюме и с ледяным взглядом.
Она небрежно облокотилась о косяк, доедая длинную палочку солёного кренделя. На ней открытые босоножки на высоком, но устойчивом каблуке, обтягивающие приталенные брюки бежевого цвета, заканчивающиеся точно у щиколотки, и короткая коричневая жилетка на пуговицах, с лёгким, но очевидным декольте, открывающим ключицы и длинную линию шеи. Через плечо перекинута большая кожаная сумка-тоут, от которой пахнет дорогой кожей и… кофе?
– Ууу… – протягивает она, облизывая пальцы от соли и оценивающе оглядывая его с ног до головы. – Кто-то вчера явно хорошо провёл ночь… или плохо, смотря как посмотреть.
И, не дожидаясь приглашения, она нагло проходит мимо него внутрь пентхауса, оставляя за собой лёгкий шлейф чего-то свежего, цитрусового.
Соломон замирает на секунду, пытаясь осознать происходящее, потом хмуро захлопывает дверь.
– Разве мы договорились о сотрудничестве? – его голос хриплый от недосыпа и вчерашнего. Он в серых спортивных шортах и мятой белой хлопковой футболке, которая делает его одновременно уязвимым и по-домашнему, опасно притягательным.
Она уже в центре гостиной, ставит свою сумку на диван из светлой кожи и осматривается. Её взгляд скользит по панорамным окнам, минималистичной мебели, пустой бутылке виски на барной стойке.
– Ты в курсе, что ты всё ещё подозреваешься в убийстве… – начинает она, но обрывает фразу, увидев, как он направляется к бару.
Он игнорирует её, подходит к стойке, берёт тяжёлый хрустальный стакан, наливает в него остатки янтарной жидкости из открытой бутылки. Его движения медленные, отрешённые.
– Мне плевать – бормочет он, поднося стакан ко рту. – Я сказал твоему боссу, чтобы мне дали другого адвоката или я найду другое бюро.
В тот момент, когда стекло уже касается его губ, её рука стремительно появляется рядом. Она не просто останавливает, а хватает его за запястье – крепко, почти грубо, и с силой опускает его руку вниз, заставляя его поставить стакан на стойку с глухим стуком. Виски расплёскивается.
– Мне плевать, что ты сказал моему боссу – произносит Дана, и её голос теряет всю прежнюю иронию. Он становится низким, ровным и невероятно серьёзным. Она не отпускает его запястье, заставляя его смотреть на неё. – Я всегда довожу свои дела до конца, вне зависимости от желания клиента, начальства или кого бы то ни было ещё.
Он пытается вырваться, но её хватка сильнее, чем он ожидал. В его глазах вспыхивает ярость, смешанная с похмельным недоумением.
– А насчёт других бюро, – продолжает она, наконец отпуская его руку, но не отводя взгляда, – успокой свой гонор. Все в этом городе уже считают тебя виновным. Ты – лакомый кусок для прокурора – красивый, богатый, надменный иммигрант, убивший своего партнёра, идеальный преступник для газетных заголовков. Завтра в десять утра следователь ждёт нас в участке на повторный, уже формальный допрос, и если там что-то, – она делает паузу, – пойдёт не по моему плану, тебя возьмут под стражу до суда, без права на залог. Твоя яхта, этот пентхаус, твоя «империя» – всё это станет просто фоном для твоей фотографии в наручниках.
Он стоит, сжимая и разжимая онемевшее запястье, глядя на неё с ненавистью.
– Так что, – резюмирует она, беря со стойки его стакан и выливая остатки виски в раковину с демонстративным презрением, – хватит пить и вести себя как обиженный первокурсник, которого отправили на пересдачу. Ты не на семинаре в «Мышеловке», тут ставки немного выше. Одевайся, у нас с тобой меньше суток, чтобы придумать, как не дать им повесить на тебя это дело.