Мариам Гвасалия – Никогда не знаешь, кто сядет за твою парту (страница 15)
Ответ от Соломона пришёл не сразу, лишь спустя три дня, глубокой ночью, когда Дана уже почти забыла о своём первом выстреле, на фейк-аккаунте всплыло уведомление.
Sol: Привет, спасибо. Обстоятельства серьёзные. Отец в Европе, проблемы с бизнесом, пришлось срочно ввязываться. Спасибо, что заметила отсутствие, немногие замечают.
Фраза «немногие замечают» зацепила её. В ней был тот самый налёт одиночества и самоиронии, который она угадывала в нём, но который он никогда не показывал ей, Дане Лавровой. Она закусила губу, продумывая ответ. Габби должна быть эмпатичной, но не навязчивой, умной, но не заумной.
Габби: Звучит тяжело… Бизнес – это как раз та сфера, где абсурд правит балом, только называется он «рыночными рисками». Надеюсь, удаётся находить в этом хоть какую-то свою, личную логику или хотя бы вовремя отключаться. Как ты отключаешься?
Он ответил почти мгновенно.
Sol: Отключаюсь в воде, когда плаваю. Длинные дистанции помогают расслабиться, пока сознание не отключается само. Ты права насчёт абсурда бизнеса, тут сплошные условности, которые все принимают за истину в последней инстанции.
Дана удивлённо подняла бровь. Он открывался виртуальной незнакомке, созданной его заклятым врагом, он рассказывал о своём способе справляться со стрессом. Она представила его, проплывающего километры в пустом бассейне, стирая мысли мышечной усталостью. Картина была… сильной и одинокой. Она отогнала эту мысль.
Габби: Вода – это хорошо, она стирает границы и шум. Книги – мой способ… хотя иногда кажется, что они только добавляют вопросов. Сейчас читаю «Чума» Камю. Болезнь как метафора абсурда… и сопротивления. Не находишь параллели с нашим временем? Со всеми этими… условностями, что ты упомянул.
Так и завязался диалог, который вёл Соломон Моэнс из Европы с Даной Лавровой, сидящей в московском университете. Он по-прежнему не появлялся в университете, и слухи множились, но у неё теперь был свой, тайный канал. Ей нравилось это чувство – знать, где он и о чём он думает, в то время как весь курс ломал голову над его исчезновением. Она контролировала повестку. Он шёл на поводу у Габби – умной, понимающей собеседницы, которая, казалось, видела мир так же, как он.
Их диалоги непохожи ни на что в её жизни, они говорили о философии, о смысле протеста в искусстве, о том, что такое подлинность в мире, где всё – игра. Соломон оживлён, остроумен, порой циничен, но без привычной грубости. Он ссылался на музыку, которую слушал, на фильмы, которые смотрел. Однажды он прислал фото – размытый снимок ночного Брюсселя из окна машины, с подписью: «
Дана, глядя на это фото, неожиданно рассмеялась. Его мрачный, мелодраматичный юмор, направленный в никуда, попал точно в цель. Она ловила себя на том, что ждёт его сообщений, что её лицо расплывается в улыбке, читая его язвительные замечания по поводу «европейской бюрократии, которая и есть высшая форма абсурда».
А потом она вспоминала, как он общался с ней… с Дaной Лавровой.
Но постепенно злорадство начало смешиваться с чем-то другим: с обидой – глупой, детской, но обидой. Почему этому призраку, этому набору пикселей и выдуманных черт, он готов открыть душу, а живую, реальную девушку, которая рядом, которая соперничает с ним на равных, он презирает? Потому что Габби льстила его эго? Потому что она не бросала вызов, а поддакивала?
Однажды ночью, после особенно долгого и почти душевного разговора с «Соломоном» о страхе оказаться «не на своём месте», Дана закрыла ноутбук и долго сидела в темноте. Она добивалась своего, но почему-то эта победа начала отдавать горечью. Она создала идеальную, по его мнению, девушку, и осознание того, насколько он слеп, насколько легко управляем, начинало раздражать её сильнее, чем его прежнее открытое презрение, потому что это означало, что всё его высокомерие, вся его «принципиальность» были хлипким фасадом, а за фасадом скрывался просто одинокий парень, который жаждал, чтобы его кто-то понял.
Она встряхнула головой, отгоняя слабость. Сентименты для проигравших. Она не проигрывала, а проводила эксперимент, и объект эксперимента вёл себя именно так, как она и предсказывала. Он был предсказуем в своей непредсказуемости, слабым в своей показной силе, и это всё, что ей нужно знать. Осталось только дождаться его возвращения и продолжить игру, и в виртуальном мире, и в реальном, где им предстояло снова встретиться глазами: он, не подозревая ни о чём, она, зная о нём всё.
ГЛАВА 13
Соломон вернулся в университет в конце сентября, когда осень уже плотно обложила Москву серым небом. Он вошёл в аудиторию на первой же паре с таким видом, будто вернулся не из Европы, а с другой планеты. Его отстранённость теперь граничила с полным отчуждением. Он стал тише, мрачнее. Взгляд его, обычно блуждающий или насмешливый, теперь прикован к столу или к окну. Он ни с кем не заговаривал первым, отвечал односложно, если спрашивали. Казалось, европейские «семейные обстоятельства» оставили на нём глубокий, невидимый шрам.
Дана наблюдала за ним с нового, двойного ракурса. Теперь она видела не только надменного оппонента, но и того одинокого собеседника, который по ночам делился с «Габби» своими мыслями об абсурде. Эта раздвоенность была странно щекочущей.
Однажды на лекции по истории государства и права, которую вёл уныло бормочущий профессор, Дана, сидя у окна, от скуки взяла в руки телефон. Она уже привыкла периодически проверять фейк-аккаунт, чтобы поддерживать легенду. Уведомление всплыло на экране, она машинально открыла его, всё ещё вполуха слушая про «Реформы Петра I».
И вдруг её мозг, привыкший к многозадачности, с ужасающей чёткостью сложил пазл. Сообщение было от Sol:
Она застыла, плечи сами собой напряглись, спина выпрямилась. Медленно, как в замедленной съёмке, она обернулась, её взгляд метнулся к последним рядам.
Соломон сидел там, согнувшись над телефоном, который держал под партой. Его голова опущена, лицом к экрану, а вторая рука нервно теребит прядь каштановых волос у виска. Тот самый жест неловкости, нетерпения, который она никогда не видела у него в реальной жизни.
Сердце Даны устроило в груди дикий перезвон, он писал ей прямо сейчас, на паре. В то время как реальная Дана сидела в десяти метрах от него и смотрела на это.
Она резко отвернулась, снова уткнувшись в свой телефон. Пальцы чуть дрожали, когда она открывала мессенджер фейк-аккаунта.
Габби: да
Ответ пришёл почти мгновенно.
Sol: захотелось поговорить…
Интерес подкрался к ней, острый и холодный. Насколько он честен с призраком? Осмелится ли признаться, что отвлекается на паре? Она решила проверить.
Габби: ты на паре?
Пауза. Она снова украдкой бросила взгляд назад, он замер, читая сообщение, потом снова начал быстро печатать.
Sol: да, пара скучная
Неожиданная, лёгкая улыбка тронула губы Даны, он признался, пусть и в такой форме – виртуальной подруге он мог пожаловаться на скуку.
Игра становилась ещё более захватывающей, она решила копнуть глубже.
Габби: как тебя встретили однокурсники?
Она ждала, глядя, как он читает вопрос, его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы снова задвигались.
Sol: они такие же скучные и поверхностные, как и эти параграфы в учебниках. Ничего не изменилось. Кроме одного человека, но она даже не в курсе.
Дана прочитала последнюю фразу, и что-то внутри неё ёкнуло.
Она не успела ответить, профессор неожиданно прекратил бормотать и объявил:
– Лаврова! К доске, проанализируйте значение Табели о рангах для формирования государственного аппарата!
Дана вздрогнула, как пойманная на чём-то, быстро сунула телефон в карман и поднялась. Проходя к доске, она почувствовала на себе его взгляд, она обернулась. Он смотрел на неё с каким-то странным, задумчивым, почти оценивающим вниманием, как будто впервые видел.
Она отвернулась, взяв мел, но щёки её горели. В голове крутились два параллельных диалога: тот, что сейчас шёл в её телефоне с ним, и тот, что мог бы быть здесь, в аудитории, и осознание пропасти между ними было одновременно и её величайшим триумфом, и какой-то необъяснимой, глупой обидой.
Он общался с призраком, а она, живая, умная, настоящая, была для него всего лишь частью «скучных и поверхностных» декораций, но это было по её же плану, почему же тогда её так раздражала эта мысль?