Мариам Гвасалия – Никогда не знаешь, кто сядет за твою парту (страница 16)
Мысли Даны метались, как мыши в лабиринте. Она стояла у доски, механически выводя мелом
Её внутреннюю панику, отточенным резким лезвием, перерезал знакомый голос с последнего ряда.
– Лаврова – произнёс Соломон, его голос ровный, без интонации. – Вы перепутали. Табель о рангах 1722 года делила чины на военные, статские и придворные. Вы написали «гражданские» и «придворные», пропустив военные. Без военного сословия вся конструкция теряет первичный смысл – создание вертикали служения государю, а не обществу.
Это чисто техническая правка, фактическая, сухая, без единого намёка на «заучку» или снисхождение. Именно такую ошибку она с её патологической точностью, никогда бы не допустила, если бы не была поглощена своей же двойной игрой.
Она замерла с мелом в руке, чувствуя, как по спине пробежал холодок стыда: не из-за его замечания, а из-за своей оплошности. Он поправил её из-за её же рассеянности, вызванной им же самим, вернее, его виртуальным двойником.
Она молча кивнула, стёрла неверную запись и исправила. Профессор, довольный, что кто-то вообще следит, буркнул:
Когда она закончила, и преподаватель спросил:
Но его взгляд был другим: он не смеялся, не отворачивался, он сидел, подперев голову рукой, и смотрел прямо на неё. Его голубые глаза были задумчивыми, почти изучающими. В них не было ни привычного презрения, ни даже спортивного азарта. Был какой-то новый, непонятный для неё интерес. Как будто он увидел на доске не ошибку в датах, а трещину в её обычно безупречном фасаде, и эта трещина его… заинтриговала.
Она быстро отвернулась, уткнувшись в свои бумаги, но щёки горели. Это хуже любой насмешки. Сев за парту, она первым делом сунула руку в карман, нащупала телефон. Украдкой взглянула на экран под столом. Ничего, ни одного нового сообщения от Sol.
Странность ситуации обрушилась на неё с новой силой. Он сам начал диалог, написал «захотелось поговорить», а потом… просто замолчал. Не из-за её задержки с ответом, она же ответила «да». Он прервался сам, в момент, когда её вызвали к доске, в момент, когда она допустила ошибку, и он её поправил.
Мысль, невероятная и тревожная, пронзила её сознание: а что, если его молчание в переписке как-то связано с тем, что происходило в реальной аудитории? Что, если его внимание переключилось с виртуальной Габби на… реальную ошибку Лавровой?
Но холодок сомнения уже поселился внутри. Игра, которую она считала абсолютно безопасной и контролируемой, только что дала первый, едва заметный сбой. Её цифровой аватар завис в ожидании, в то время как в реальности между ней и Соломоном произошёл странный, немой обмен – он поправил её, а она приняла поправку без спора, и это, кажется, привлекло его внимание больше, чем любой заумный философский спор с Габби.
Она выдохнула, пряча телефон подальше, нужно было вернуть контроль. Написать Габби что-то, что снова зацепит его, но что? Её обычно железная концентрация подточена этой неожиданной уязвимостью и его странной, безмолвной реакцией на неё.
Пара закончилась. Он вышел из аудитории одним из первых, не глядя по сторонам, а она ещё долго сидела, глядя на исправленную запись на доске, пытаясь понять новые, неучтённые правила в игре, которую сама же и затеяла.
ГЛАВА 14
Соломон вышел из душа, струйки воды стекая с тёмных прядей волос на лоб. Он одет в простые тёмно-синие джинсы и чёрное поло, которое, будучи слегка влажным, облегает рельеф груди и плеч, подчёркивая атлетичное телосложение, которое годы не изменили, а лишь отточили. Он прошёл в гостиную босиком, встряхивая головой, как мокрый пёс.
Дана, сидя на диване со стаканом воды, неспешно обвела его взглядом с головы до ног, и на её губах появилась ленивая, но очень знакомая ему улыбка.
– А ты ни капли не изменился – констатировала она, явно наслаждаясь моментом, потом откусила от яблока, которое прихватила с барной стойки, с хрустом.
Он остановился, вытирая шею полотенцем, и оценивающе оглядел её в ответ. Её расслабленная поза, простой, но безупречно сидящий наряд, уверенность, с которой она расположилась в его пространстве.
– Чего не могу сказать того же о тебе – улыбнулся он в ответ, и в его улыбке было больше не насмешки, а искреннего изумления.
– Ну да – согласилась она, пожимая плечом. – Я умею удивлять.
– Ты такая нарцисска, ты в курсе? – спросил он, но без прежней колкости, скорее, как констатацию факта.
Она лишь шире улыбнулась в ответ, не отрицая. Он перевёл взгляд на бар, где стояла пустая бутылка, напоминание о его вчерашнем провале, а потом на неё, спокойную и собранную в семь утра в субботу.
– Может, позавтракаем? предложил он, неожиданно для себя.
Её глаза тут же загорелись деловым, но по-детски искренним энтузиазмом.
– Я такая голодная, ты даже не представляешь – призналась она, откладывая ядро яблока.
Он кивнул, взял телефон, нашёл в контактах службу доступа своего жилого комплекса и сделал заказ – две порции полноценного завтрака: яйца бенедикт, свежие круассаны, ягоды, кофе, свежевыжатый сок.
Через пять минут, как по волшебству, у двери раздался мягкий звонок. Соломон открыл, и служащий в безупречной униформе вкатил внутрь сервировочный столик на колёсиках, застеленный белой скатертью и уставленный серебряными крышками и фарфором. Дана замерла, глядя на это изобилие. Это больше похоже на сцену из фильма или на праздничный банкет, чем на обычный утренний приём пищи.
– Твои холостяцкие завтраки явно вышли на новый уровень – пробормотала она, подходя поближе.
Он снял крышки, выпустив ароматы горячего бекона, свежей выпечки и кофе, и улыбнулся ей, жестом приглашая к столу.
– Приятного аппетита.
Они расположились на большом диване, переместив низкий кофейный стол ближе. Дана сбросила босоножки, поджала под себя босые ноги и с видом заправского гурмана, забыв о всякой осторожности, ринулась уплетать круассан, а затем принялась за яйца. Она ела с таким неподдельным, жадным удовольствием, что это было почти смешно. Он откинулся на спинку дивана, отхлебывая кофе, и просто наблюдал за ней. За этой новой, невероятной версией Даны Лавровой, которая деловито уничтожала завтрак в его пентхаусе, а завтра должна спасать его от тюрьмы.
Мысли текли странно. Он думал, что больше никогда её не увидит, что
Он поймал себя на том, что снова улыбается: не той защитной, циничной ухмылкой, к которой привык, а простой, лёгкой улыбкой человека, который обнаружил что-то неожиданно хорошее посреди полного хаоса.
– Что? – спросила она, заметив его взгляд. – На моей щеке варенье?
– Нет – покачал головой Соломон. – Просто… странно всё это.
– Что странно? – она отпила апельсиновый сок.
– Всё… – он махнул рукой, очерчивая пространство вокруг. – Это. То, что мы здесь, то, что ты здесь… в Лос-Анджелесе…
Она посмотрела на него, и в её серых глазах мелькнуло что-то понимающее, почти мягкое, но лишь на мгновение.
– Держись, Моэнс – сказала она, возвращаясь к своей тарелке. – Впереди произойдет ещё много странного. Начнём с того, что после завтрака мы садимся и ты рассказываешь мне всё о своём покойном партнёре Эшли. Не только то, что в протоколах. Всё. Какой кофе он пил, с кем спал, кому завидовал, кого боялся. Понял?
Он кивнул, и странное, мирное настроение сменилось холодной реальностью, но даже эта реальность с ней рядом казалась уже не такой безнадёжной. Как будто против всей этой машины обвинения выставили не просто адвоката, а ту, которую он никогда не мог победить, и впервые в жизни он был этому по-настоящему рад.
После завтрака, убрав остатки еды, они переместились в его кабинет. Дана села в кожаное кресло для гостей, достала из своей сумки тонкий планшет и стилус. Соломон устроился напротив, за своим массивным столом, отодвинув в сторону фотографию с родителями.
– Хорошо – начала Дана, её голос приобрёл рабочий, сосредоточенный тон. – Рассказывай о вашей структуре. Кто был у руля, кроме тебя и Эшли? Кто входил в ближний круг, с кем ты делил не только прибыль, но и информацию?
Соломон вздохнул, откинувшись в кресле. Он смотрел не на неё, а в окно, как будто разглядывая невидимую организационную схему в небе.