Мариам Гвасалия – Никогда не знаешь, кто сядет за твою парту (страница 8)

Он делает шаг ближе, и его фигура заслоняет от неё тусклый свет фонаря. Она отступает, упираясь спиной в ствол дерева.

– Ты сидишь на всех мероприятиях, строишь из себя неприступную крепость из учебников, а сама… – он делает резкий, раздраженный жест свободной рукой – сама не умеешь даже банально сказать «нет» таким, как он. Ты боишься, боишься показаться грубой, боишься испортить отношения, боишься, что про тебя плохо подумают. Вся твоя уверенность – фальшивка. Она работает только в стенах аудитории, а здесь, – он тычет пальцем в темноту, в сторону ушедших парней, – здесь ты просто добыча, и ты ведёшь себя соответственно.

– Замолчи! – шипит она, и в глазах у неё появляются предательские слёзы ярости и унижения. – Ты ничего не понимаешь! Ты просто… грубый, самоуверенный…

– Реалист – обрывает он. – В отличие от тебя. Ты думаешь, мир такой же упорядоченный, как твои конспекты? Что все играют по твоим правилам вежливости и академического этикета? Эти парни из другого мира, Лаврова. Для них твои оценки, твои доклады ничто. Они видят девушку, и твоё поведение: твоя скованность, твоё избегание взглядов для них сигнал. Сигнал неуверенности, уязвимости.

Он наконец отпускает её руку, на запястье остаётся красный след от его пальцев. Она тут же прячет руку за спину, как будто в этом её вина.

– Ты хотела доказать всем, что ты не такая, как они? Что ты выше этих глупых разговоров о телах и свиданиях? – Он качает головой. – Так веди себя соответственно. Не прячься, не позволяй им так о себе говорить, и уж точно не стоит смиренно ждать, пока какой-то придурок из чужого универа пригласит тебя «отметить серебро». Ты что, сувенир, который вручают вместе с медалью?

Каждое его слово звучало, как пощёчина. Они разбивают её тщательно выстроенную защиту, обнажая ту самую дрожащую, неуверенную девочку, которой она боится быть, и самое страшное – он прав.

– Зачем ты это делаешь? – выдыхает она, и голос её срывается. – Зачем ты вообще обратил на это внимание? И зачем… зачем ты вмешался?

Он смотрит на неё долгим, нечитаемым взглядом. Гнев в его глазах понемногу угасает, сменяясь чем-то более сложным – усталостью, досадой, может быть, даже каплей того самого презрения, которое он только что обличал.

– Потому что на это невыносимо смотреть – говорит он наконец, отворачиваясь. – Потому что даже ты, со всей своей заносчивостью, не заслуживаешь быть разменной монетой в их тупых спорах, и потому что, – он бросает на неё последний взгляд через плечо, – если бы что-то случилось, это был бы скандал, а скандалы портят репутацию университета, мою в том числе. Всё просто.

Он делает шаг, чтобы уйти.

– Я не просила тебя о помощи! – кричит она ему вслед, и в её голосе вся накопленная обида, весь стыд, вся ярость.

Он останавливается, но не оборачивается.

– Я знаю! – звучит его голос из темноты. – В этом-то и вся проблема, заучка. Ты никогда ни о чём не просишь. Ты просто ждёшь, что мир угадает твои правила, а когда он играет по своим, ты прячешь голову в песок. Подумай об этом.

На этих словах он уходит, его шаги быстро растворяются в ночи.

Дана остаётся одна, прислонившись к холодному дереву, дрожь пробегает по всему её телу. Его слова жгут, но они… приземлились, они нашли свою мишень. Он понял её страх и притворство, и это оказалось для него отвратительным.

Она медленно сползает по стволу на землю, обхватывает колени руками и зарывает лицо в складки своего нелепого кардигана. Слёз нет, есть только ледяная, кристальная ярость. Его жалость, его снисходительное «спасение», его отвращение к её слабости – всё это теперь становится топливом.

Она поднимает голову, глаза в темноте горят сухим, холодным огнём.

“Хорошо! Он считает меня слабой, трусливой, не умеющей жить по правилам «реального» мира…” – проносится в её голове.

Она встаёт, отряхивается, её лицо снова становится маской, но внутри уже кипит работа.

Глава 6

Оставшуюся неделю после вечерних «отчитываний» Соломон демонстрировал идеальное, ледяное игнорирование. На парах он не смотрел в её сторону, не вступал в споры, где она принимала участие, проходил мимо, будто её не существовало. Его презрение сменилось на полное стирание её из своего поля зрения. и Дана… не сопротивлялась. Она принимала эту тишину. Её собственная ярость была слишком ценной, слишком горячей, чтобы тратить её на попытки вернуть его насмешливый, но хотя бы направленный на неё взгляд.

«Твоя уверенность – фальшивка». «Ты просто ждёшь, что мир угадает твои правила». «Прячешь голову в песок».

И на выходных, в тишине своей комнаты она приняла решение.

“Он, чёрт бы его побрал, был прав в одном – нельзя прятаться, но не для того, чтобы соответствовать их ожиданиям, а для того, чтобы сломать их ожидания”.

Многие видели её забитой, нелепой «заучкой» в мешковатой одежде, и теперь ей хочется познакомить всех с другой её версией, с той, что существует на самом деле, но которую она сама же и прятала.

Она достала свой спортивный слитный купальник, чёрный, практичный, с чуть открытой спиной, надела, после чего встала перед зеркалом, и почувствовала… ничего. Вернее, чувство странной деперсонализации. Она казалась себе ещё более бесформенной, чем в своих балахонах. Ткань плотно облегала, но не подчёркивала, а скорее, создавала неудобный, чужой силуэт. Это была униформа для сдачи норматива, маска, за которой можно спрятаться.

“Опять спрятаться” – пронеслось в голове.

Тогда она, с неожиданной для себя решимостью, полезла на самую верхнюю полку шкафа. Там, в дальнем углу, лежала маленькая коробка, завёрнутая в шёлковый шарф. Подарок себе на совершеннолетие, который так и не был надет, она развернула её.

Глубокий, насыщенный, красный, как спелая малина или как оттенок её волос при определённом свете – раздельный купальник. Простой, но безупречный по крою. Она купила его в тот момент слабости, в порыве надежды, что однажды полюбит своё тело настолько, чтобы показать его.

Она надела его, ткань была прохладной и шёлковой на ощупь. Она медленно подошла к зеркалу во весь рост.

И… замерла.

Отражение было незнакомым и в то же время абсолютно своим. Красный цвет, который она обычно избегала, оказывался её цветом. Он не конфликтовал с рыжиной волос, а вступал с ней в дерзкий, гармоничный союз. Ткань не скрывала, а лишь слегка обозначала. Длинные, действительно длинные и стройные ноги – результат ежедневных, годами отработанных, почти механических комплексов упражнений утром и вечером. Плоский, подтянутый живот. Чёткая линия талии, которую бесформенная одежда успешно маскировала, и формы, не бросающиеся в глаза, но явные, красивые, женственные. Природа, в самом деле, не обделила её. Она замечала, но намеренно отводила взгляд, как от чего-то неважного, даже постыдного.

Она медленно распустила волосы из своего вечного пучка. Рыжие волны упали на плечи и спину, обрамляя лицо, смягчая его строгие черты. Она смотрела на себя долго, пытаясь привыкнуть.

Она никогда не считала себя уродиной, просто её приоритеты были иными. Она стремилась к мировому призванию, кроющимся за интеллектом. А тело… оно являлось отвлекающим фактором, риском, потому что мир, тот самый «реальный» мир, о котором говорил Соломон, судил по обложке. И она боялась, что если покажет обложку, то никто не захочет читать книгу, что её достижения спишут на «милую внешность» или, что ещё хуже, будут искать за ними что-то неприглядное. Проще было спрятать обложку насовсем, но теперь эта стратегия дала сбой.

“Значит, пора менять правила” – прошептала она себе.

Она смотрела на своё отражение в красном купальнике ещё несколько минут, а потом медленно, будто совершая ритуал, сняла его и аккуратно убрала обратно в коробку, но чувство от этого взгляда осталось. Чувство силы: не той показной, которую демонстрировал Соломон, а тихой, глубокой, идущей изнутри.

Он думал, что отчитал слабую девчонку, но не знал, что разбудил что-то иное – не желание спрятаться получше, а желание выйти в свет на своих условиях.

В понедельник он продолжил её игнорировать, но теперь она ловила его периферийное внимание. Минутные, невольные взгляды, когда он думал, что она не видит. Как будто его мозг, привыкший к её бесформенному силуэту, теперь с трудом считывал новую информацию – расправленные плечи, чуть более уверенную походку. Он не понимал, что происходит, и это было именно то, чего она хотела.

Во вторник она надела новый, тёмно-синий раздельный купальник. В раздевалке для девочек она, к удивлению, никого не встретила, но решив, что они, наверное, уже у бассейна, быстро переоделась. Она знала, что всем, кто идет плавать, необходимо надевать плавательные головные уборы и очки, она взяла их с собой, но решила надеть на месте. Дана поправила свои длинные, красиво уложенные волосы, и через душ вышла в зону бассейна.

Она ожидала увидеть свою группу, но к ее удивлению, здесь было тихо, лишь пару плавающих людей в бассейне не с ее курса.

– Ничего себе! Отличница решила пропустить дебаты – донесся знакомый голос тренера.

Она подняла голову, в метрах десяти над ней возвышался длинный балконный ряд, предназначенный для фанатов во время соревнований, своего рода трибуна, но сейчас она была пустой.