Мариам Гвасалия – Никогда не знаешь, кто сядет за твою парту (страница 7)

– Эй, секретарь, а когда наш заплыв? – кричал один, постукивая пальцами по её столу.

– Девушка, а вы сами не плаваете? С таким-то серьезным лицом должны быть чемпионкой! – подкатывал другой.

– Если я вдруг проиграю, вы же выпишите мне грамоту… за красивые глаза – шутил третий, подмигивая.

Они крутились вокруг, как шмели, не столько флиртуя, сколько выпуская пар, пытаясь снять предстартовое напряжение легкой болтовней с единственной «официальной» девушкой поблизости. Дана отвечала односложно, сухо указывая на расписание или суя им нужную бумажку. Её отстраненность, казалось, их только подогревала.

И пару раз, поднимая глаза, чтобы вручить очередную бумагу, она ловила взгляд. Не из воды, а с места, где сидела их университетская команда, ожидая своего заплыва. Соломон сидел на лавке, накинув полотенце на плечи, и смотрел в её сторону. Не на подошедшего к ней парня, а прямо на неё. Его лицо было невозмутимым, но в его глазах читалось то самое неодобрение, которое она видела в аудитории. Более тёмное, более сосредоточенное. Будто её вынужденное общение с этими ребятами было каким-то нарушением. Нарушением чего? Его неписаных правил?

Эти взгляды задевали её странным, смутным образом, вызывая вспышку раздражения.

“Самовлюбленный примат. Думает, имеет право что-то осуждать?”

Она тут же отворачивалась, забывая о нём, погружаясь в заполнение очередного бланка или отвечая очередному шутнику ещё более холодным тоном. Она исполнила свой обет: не смотрела, как он плыл, не видела, как он выигрывал (а он выиграл, она узнала по взрыву оваций со стороны трибун их факультета). Она не видела, как он поднимался на пьедестал.

Только когда ведущий объявил: «От нашего университета для вручения наград – представитель студенческого совета Дана Лаврова!», ей пришлось встать, с уже подписанными дипломами в руках она вышла к пьедесталу, и вручала бронзу, серебро, и наконец, протянула диплом и медаль за первое место.

Он был мокрый, дышал глубоко и ровно. Глаза блестели от адреналина и победы. Он взял из её рук бумагу и медаль, и их пальцы не соприкоснулись. Она смотрела куда-то в район его подбородка.

– Поздравляю – произнесла она механически, без интонации. Он что-то пробормотал в ответ, скорее всего «спасибо», но она уже разворачивалась, чтобы уйти. Её миссия выполнена, она выстояла, не дала ему ни малейшего повода думать, что его присутствие, его тело, его победа имеют для неё какое-либо значение.

После окончания церемонии тренер, запыхавшийся и увлечённый, попросил её:

– Лаврова, подожди в моём кабинете минут десять, пока все не переоденутся и не разойдутся. Мне нужно кое-что обсудить по организации. – Он махнул рукой в сторону маленькой, заваленной бумагами и трофеями комнатушки и скрылся в толпе.

Дана зашла, села на жесткий стул у стены. Кабинет тренера показался камерой пыток. Он находился вплотную к мужской раздевалке. Тонкая гипсокартонная стена и стандартная дверь, вот и вся преграда. Через эту перегородку, как сквозь сито, доносились все звуки: хлопанье шкафчиков, шум воды из душа, приглушенные голоса, гогот, гулкая перекличка. Она сидела неподвижно, стараясь дышать тише, слиться с мебелью, стать невидимой для этого мира мужской откровенности, который бурлил за стеной.

Десять минут тянулись бесконечно, тренер не возвращался. Возможно, его задержали, возможно, он забыл, она уже подумывала просто уйти, но боялась, что её сочтут неисполнительной.

Сквозь общий гул ей вдруг послышалось собственное имя, произнесенное негромко, но отчетливо. Она замирает, вслушиваясь в голоса, но за стеной лишь громкий смех. Её сердце начинает биться чуть чаще, тревожно и любопытно одновременно.

Она тихо подходит к двери кабинета, ведущей в коридор, приоткрывает её на сантиметр. Голоса из раздевалки теперь слышны яснее, они вырываются в коридор через щель в двери, кто-то вышел и не до конца прикрыл её, она никого не видит, лишь слышит.

– Так секретаршу зовут Дана – говорит незнакомый, чуть хрипловатый голос. – Вы тоже заметили, какая она красивая?

Раздевалка взрывается смехом, одобрительными возгласами. Дана замирает, её пальцы впиваются в дверной косяк.

– Даю пятьсот рублей на то, что она красивая и без одежды – парирует другой голос, полный наглого веселья.

Снова смех, у Даны холодеют кончики пальцев, но она не отпускает дверь. Внутри будто разливается странная смесь: леденящая волна стыда и… вспышка чего-то теплого, щекотящего. Её обсуждают, как девушку, считают её красивой, спорят на неё.

– Спорим, что я уйду сегодня с ней – заявляет первый голос, и в нём слышится вызов.

– Спорим на три сотни, что она тебя отошьет – отвечает кто-то третий.

Этот последний комментарий, грубый и приземляющий, как удар, обрывает странный гипноз. Красота, оказывается, не цель, а приз, ставка в дешёвом пари, ей становится противно. Тепло сменяется тошнотворной дрожью, она больше не хочет это слышать.

Она отпускает дверь, и та тихо закрывается. Она возвращается к стулу, садится, берётся руками за голову, теребя рыжие пряди у висков. Она чувствует смущение, раскалённое и тяжёлое.

“Льстит? Да, чёрт возьми, льстит, потому что этого никогда не было…, но подтекст этих слов оставляет во рту вкус грязи.”

Вскоре, наконец, приходит тренер, бормочет что-то невнятное про «хорошо поработала» и отпускает её.

Она выходит на прохладный вечерний воздух, глубоко вдыхая, пытаясь смыть с себя запах хлорки и неприятного разговора. Она направляется к выходу с территории спорткомплекса, когда у самой калитки замечает троих парней. Они курят, громко разговаривают. Она узнаёт в них спортсменов из другого вуза. Один из них, тот самый блондин с карими глазами и серебряной медалью на шее (она помнит его лицо, он подходил к её столу), поворачивается и замечает её.

Его друзья толкают его в спину, что-то шепчут. Блондин отряхивается, делает вид, что сердится, и направляется к ней, у Даны сжимается живот.

– Дана! – кричит он, улыбаясь во всю ширину лица. – Спасибо тебе за честное судейство!

Она замирает, пытаясь найти хоть кого-то знакомого вокруг, но вскоре понимает, что они здесь одни.

– Честно говоря, – продолжает он, снижая голос до доверительного тона и бросая взгляд на приятелей, которые делают вид, что не слушают, – я бы хотел отметить серебро с друзьями, но у них, к сожалению, у всех дела…– Он разводит руками с наигранным сожалением. – Поэтому если ты не против… я, конечно, не настаиваю…, но очень надеюсь, что ты составишь мне компанию. Может выпьем кофе?

Его карие глаза смотрят на неё с настойчивой надеждой, она понимает, что это та самая ставка «Уйду сегодня с ней».

Дана чувствует, как её мозг лихорадочно проигрывает варианты вежливого, но твердого отказа. «Извините, у меня занятие», «Я должна…». Она открывает рот, подбирая слова, и в этот момент чувствует, как чья-то большая, тёплая и невероятно крепкая рука обхватывает её правую ладонь, почти полностью скрывая её в своей.

Она вздрагивает и поднимает голову. Соломон стоит рядом, уже переодетый в свои обычные мешковатые джинсы и чёрную куртку. Он не смотрит на неё, его взгляд, холодный и тяжёлый, пригвождён к лицу блондина. Он склонился чуть вперёд, и в его позе, в сжатых челюстях читается безмолвная, но абсолютная власть.

– В другой раз – говорит Соломон, и его голос низкий, ровный, не оставляющий места для дискуссии. – Сегодня у неё другие планы.

Блондин замирает, его улыбка сползает с лица. Он на мгновение смотрит на их соединённые руки, потом на лицо Соломона, и что-то понимает. Быстро кивает, отступая на шаг.

– А, ясно… конечно… извини… тогда… тогда в другой раз.

Он разворачивается и почти бегом возвращается к своим приятелям, которые тут же окружают его, засыпая вопросами. Соломон не ждёт, не спрашивая разрешения, не глядя на неё, он поворачивается и тянет её за собой, удаляясь от входа, от света фонарей, в сторону тёмной аллеи, ведущей к главным корпусам.

Его шаг широкий и быстрый. Дана, оглушённая произошедшим, едва поспевает, её рука всё ещё зажата в его. Она чувствует жар его ладони, силу его хватки и полное отсутствие права выбора.

Они уходят вглубь аллеи, подальше от выхода и любопытных взглядов. Фонари здесь светят тускло, отбрасывая рваные тени от голых весенних ветвей. Его шаг не замедляется, он почти тащит её за собой. Её рюкзак бьёт по бедру, обувь цепляется за неровности асфальта.

– Эй! – наконец выдыхает она, пытаясь высвободить руку. – Отпусти! Что ты себе позволяешь?

Он резко останавливается, разворачивается к ней. В темноте его лицо кажется высеченным из гранита. Он не отпускает её руку, а наоборот, сжимает сильнее, заставляя её вздрогнуть от боли.

– Что я позволяю? – его голос тихий, но каждый звук в нём заострён, как лезвие. – Я только что спас тебя от самого дурацкого вечера в твоей жизни или тебе так понравилось, как они на тебя смотрели? Как обсуждали тебя в раздевалке, будто кусок мяса на прилавке?

Дана замирает.

“Значит, он слышал… или догадался”.

Жар стыда обжигает её щёки.

– Это не твоё дело! – выпаливает она, но в её голосе нет былой силы, только защитная злость. – Я сама разберусь! Я бы ему отказала!

– О да, конечно – он фыркает, и в этом звуке столько презрения, что ей хочется провалиться сквозь землю. – Ты бы разыграла из себя «железную леди», сказала бы что-нибудь умное про дедлайны, а он бы тебя не услышал, потому что он слышит только то, что хочет. Он увидел тихую, странную девушку за столом, которая ни разу не подняла глаз, и решил, что с ней можно, и знаешь что? В чём-то он прав…