Мариам Гвасалия – Никогда не знаешь, кто сядет за твою парту (страница 4)
Она дождалась, пока звук его шагов стих, потом глубоко вдохнула, поправила несуразный свитер и пошла прочь, к выходу из института. В её голове, отточенной, как скальпель, уже начал вырисовываться контур мысли: смутный, пока ещё неоформленный. Если он так ценит «человеческое», если так верит в силу чувств над буквой закона… Что, если доказать ему, насколько это «человеческое» – слабо, глупо и управляемо? Что, если его высокие идеалы разбить о простую, искусственную иллюзию?
Она отогнала эту мысль как абсурдную, так как нужно было направить все свои силы на сдачу проектной работы.
Дана провела субботнее утро в библиотеке, в ярости правя уже третий вариант введения к их работе. Соломоновы «тезисы» лежали рядом, испещрённые её яростными пометками на полях: «Не аргументировано!», «Эмоционально!», «Где ссылка на норму?».
Она понимала, что дальше тянуть нельзя, сдача уже в понедельник. Мысль о том, чтобы публично провалиться из-за его упрямства, была невыносима. Она открыла общий чат группы в соц. сети, нашла его контакт (никнейм просто «Sol», аватарка – размытый кадр с ночной улицы) и, недолго думая, написала в личные сообщения.
Её пальцы выстукали сообщение быстро и резко, как удар стилетом:
Дана: Моэнс, сдаем проект в понедельник. Твой текст негоден для научной работы. Нужно либо кардинально переписать часть про профилактику, взяв за основу мой план (прилагаю), либо я пишу всю работу сама, а ты отвечаешь только за презентацию. Выбери вариант до 18:00.
Она отправила сообщение и план-файл, и принялась ждать, глядя на экран с напряжённым ожиданием солдата перед атакой. Ответ пришёл не через пять минут и не через десять, а через сорок. За это время её раздражение успело перерасти в холодную ярость. Телефон завибрировал. В сообщении не было слов, лишь смеющиеся эмодзи. Дана замерла, не понимая, вскоре в чате появилась текстовая строка.
Sol: для начала привет или добрый день… или «привет, Соломон, как дела?», хотя у тебя явно проблемы не только с семейным правом, но и с базовым этикетом.
У неё перехватило дыхание. В самый ответственный момент он позволял себе пустую болтовню. Её пальцы взлетели над экраном.
Дана: У меня нет времени на светские беседы, у нас дедлайн, ты в курсе? Или субботние развлечения вытеснили из твоей памяти и без того скудные знания о проектном менеджменте?
Sol: Ого. Проектный менеджмент. Звучит страшно. Я в ужасе.
Спустя пару секунд ещё одно сообщение.
Sol: Расслабься, заучка. Мир не рухнет, если наша работа будет не похожа на инструкцию к стиральной машине. Насчёт моего текста – негоден он только для твоего шаблонного мышления. Я предлагаю живой взгляд, ты – сухой пересказ учебника, разница, думаю, очевидна.
Дана: Твой «живой взгляд» – это отсутствие структуры, аргументации и ссылок на источники. Это нарратив, а не научная работа. Преподаватель ждет анализа, а не исповеди. Перепиши, основываясь на статьях 116, 116.1 УК РФ и практике Европейского суда по правам человека или я сделаю это за тебя.
На этот раз ответ пришёл быстрее.
Sol: Ага. Впихнуть туда пару статеек и пару ссылок на ЕСПЧ, и вуаля – наука. Ты как робот, которому дали список команд: «Цитировать», «Структурировать», «Не думать». А я вот думаю, что пока мы будем играть в твои игры с цитатами, реальные люди будут продолжать молча страдать, потому что твоё «право» до них не доходит, оно живёт в твоих красивых папках.
Дана чувствовала, как теряет контроль. Он выводил её из себя, нажимая на самые больные места – её уверенность в системности, её веру в закон как в высший инструмент.
Дана: Твоя позиция инфантильна. Право – это инструмент, может, несовершенный, но единственный, который у нас есть. Ты предлагаешь заменить инструмент… чем? Сострадательным вздохом? Пламенной речью? Это детский сад, Моэнс. Взрослые решают проблемы с помощью механизмов, а не манифестов.
Она надеялась, что хоть это его заденет, заставит спуститься с небес на землю.
Sol: Взрослые, говоришь? Интересно… по-моему, как раз взрослые придумали эти «механизмы», чтобы не видеть боли и не пачкать руки. Удобно, правда? Ссылаться на «несовершенство системы» и спать спокойно. Ладно, слушай, я не буду переписывать всё по твоему шаблону. Я добавлю пару обязательных цитат, если тебя от этого хватит удар, но суть, структуру и выводы я оставлю свои. Соглашайся или нет, решать тебе… и да, добрый день всё же.
На этом, казалось, можно было бы и закончить. У него считывался хоть какой-то намек на уступку. Но фраза «добрый день всё же» стала последней каплей, ведь звучала как насмешка, плевок в её серьёзность. Она не могла оставить это просто так.
Дана: «Добрый день» бывает, когда люди ведут себя адекватно и уважают время друг друга. Ты же демонстрируешь обратное с самого начала. Поэтому никаких «добрых дней». Есть дедлайн и общий провал, к которому ты нас уверенно ведёшь. Делай, как знаешь. Я буду готовить свою версию работы целиком, а на защите посмотрим, чей подход окажется «инфантильным».
Она отправила сообщение и тут же поставила телефон на беззвучный режим, перевернув экраном вниз. Сердце колотилось, она не хотела видеть его ответ, так как знала, что это будет что-то едкое, насмешливое, что снова выведет её из равновесия.
Вечер опустился на город. Дана так и просидела в библиотеке до самого закрытия, строчка за строчкой создавая монолитную, безупречную работу. Она писала её одна, яростно, с чувством горького триумфа. Пусть он попробует что-то возразить этой логике. Пусть попробует.
Телефон лежал неподвижно, но она всё же бросила на него взгляд перед уходом.
Последнее сообщение в чате от «Sol» отправлено час назад. Там не было ни злости, ни даже раздражения. Всего одна строчка, которая поставила жирную точку в их субботнем «совещании»:
Sol: Как скажешь, заучка, готовь свою версию. Увидимся на семинаре, и да… всё-таки добрый вечер.
Она фыркнула, сунула телефон в карман бесформенного кардигана и вышла в прохладный осенний вечер. Они ни к чему не пришли.
Где-то в глубине, под слоем ярости и презрения, в сознании Даны уже тлела та самая опасная мысль. Мысль о том, что этого человека, с его глупыми принципами и насмешками, нужно не просто победить в споре, его нужно разоблачить. Доказать ему, что всё, во что он верит – иллюзия, такой же хрупкий и глупый конструкт, как его аргументы в защиту «живого взгляда», но для этого потребуется другой план… не академический.
Понедельник выдаётся тяжёлым. Четыре пары подряд, и на каждой преподаватель, встречая её уверенный взгляд, добавляет:
К началу пятой пары у неё не остаётся сил. Желудок пуст и ноет, но она даже не помнит, во сколько обедала и обедала ли вообще. Всё смешалось в серую кашу усталости, а ведь на пятой паре семинар по семейному праву. Она не готова. Вернее, готова её идеальная, написанная в одиночку версия, но она не готова к самому процессу защиты, к его присутствию и к очередному противостоянию.
Она заходит в кабинет одной из первых. Вместо привычного первого ряда выбирает парту почти в самом конце, у окна, прячется. Кладет тяжёлый рюкзак на столешницу и, не в силах держаться дальше, опускает на него лоб, глаза сами закрываются. Шум в висках стихает ненадолго.
Группа постепенно заходит, наполняет кабинет гулом голосов, скрипом стульев, запахом чужой еды из столовой. Она отрешённо слушает этот фон, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли о статьях, тезисах, дедлайнах.
Она вздрагивает от резкого, громкого звука – соседний стул с визгом отодвигается от парты, Дана поворачивает голову, всё ещё прижавшись лбом к рюкзаку.
Рядом опускается массивное, высокое туловище, заслоняя свет от окна. Соломон тяжело вздыхает, сбрасывая с плеч чёрный потрёпанный рюкзак.
– Надеюсь, пара закончится быстро – бормочет он себе под нос, больше констатируя, чем обращаясь к ней. Он достаёт из рюкзака стопку листов – его версию работы. Бумаги мятые, края загнуты.
Дана медленно выпрямляется. За два года обучения она ни разу не сидела с ним за одной партой. Она всегда в первых рядах, он где-то сзади. Она на виду, он в тени, а сейчас они оба оказались на одной, задней линии. Это странное, неловкое равенство в нежелании быть здесь.
Она вздрагивает снова, но теперь от резкого запаха. Не просто мужского одеколона – это пряный, древесный, немного дерзкий аромат, который явно не куплен в первом попавшемся магазине. Он перебивает запах пыли и мела, заполняет пространство вокруг него. Ей приходится собраться, отогнать внезапную дурманящую слабость от усталости и этого запаха.
Молча, стараясь не смотреть в его сторону, она опускает свой рюкзак на пол и кладёт на парту свою стопку бумаг. Аккуратно подшитую, с цветными разделителями. Рядом с его неопрятной кипой её работа выглядит как инопланетный артефакт.