Мариам Гвасалия – Никогда не знаешь, кто сядет за твою парту (страница 3)

– Весь ваш спор бессмыслен, вы пытаетесь оживить труп. Римское право гениально потому, что было порождением конкретной, живой, жестокой империи, тысячелетней давности. Выплёскивать из него формулы для современной судебной системы всё равно что пытаться лечить рак кровопусканием.

Наступила тишина, преподаватель, молодой кандидат наук, покраснела.

– Вы предлагаете выкинуть тысячелетний пласт юридической мысли?

– Я предлагаю не делать из него священную корову – пожал плечами Соломон, откидываясь на спинку стула. – Право должно расти из сегодняшней земли, а не из пыльных кодексов Юстиниана5.

Дана, сидевшая напротив, не выдержала, её серые глаза вспыхнули.

– Это примитивный нигилизм. Без фундамента нет системы, вы предлагаете строить замки на песке.

Он медленно перевёл на неё взгляд. В его голубых глазах мелькнула не злоба, а что-то вроде ленивого интереса.

– А я и не говорил строить, заучка – произнёс он спокойно, растягивая слово. – Строй себе свою систему из параграфов, только не удивляйся потом, когда она развалится на первом же реальном деле.

«Заучка» – слово повисло в воздухе, колкое и точное. Оно не было оскорблением в прямом смысле, но показалось приговором. Он видел в ней не конкурента, не умного собеседника, а функционал – живую, ходячую энциклопедию.

Её начинало злить подобное поведение. Она может выиграть любой спор фактами, но его нельзя победить, потому что он не играет по её правилам. Он просто выходит из игры, оставляя её посреди поля с безупречными, но внезапно ненужными аргументами.

Он был странным: не таким, как все. Он не пытался втереться в доверие к преподавателям, не гнался за баллами. Слухи о нём роились с самого начала: говорили, что его отец – какой-то бельгийский магнат, что он мог бы учиться где угодно, но «не стал заморачиваться» и поступил сюда, что он ночами пропадает где-то на заброшенных заводах, то ли на вечеринках, то ли в подпольных спортзалах для драк. Ещё ходят слухи, что в него уже влюблена половина девушек на факультете, но он игнорирует всех с вежливым, отстранённым безразличием.

Он был чужеродным элементом в отлаженном мире Даниных амбиций. Раздражающей помехой, которую её мозг, привыкший всё систематизировать, никак не мог классифицировать.

Первый курс пролетел именно так: легко и быстро. Для Даны – чередой блистательных ответов, докладов, первых мест в рейтинге. Она обросла связями, её уважали и побаивались. Она уже строила планы на второкурсную научную работу. Для Соломона – чередой скучных пар, редких, но запоминающихся выходок, и той самой устойчивой репутацией «тихого бунтаря», который мог в любой момент сказать что-то, от чего у преподавателя подёргивается глаз.

Их пути пересекались редко, только на общих лекциях, где он с задней парты мог бросить своё «заучка», а она, сжимая ручку, демонстративно игнорировала его, уткнувшись в конспект. Казалось, так и будет продолжаться: она будет идти вверх по своей лестнице, а он будет где-то внизу, в своём мире, не представляя для неё никакой реальной угрозы.

Глава 3

Второй курс в МИПГУ начался с ощущения, что игровая площадка сузилась, а правила стали жёстче. Общие лекции уступили место профильным семинарам в небольших группах, где уже нельзя отсидеться незамеченным в толпе. Судьба, в лице методиста кафедры семейного права, решила, что Лаврова и Моэнс должны вместе постигать его тонкости.

Тема семинарского проекта выбрана тонко, щепетильно: «Семейное насилие: приоритет защиты жертвы vs. презумпция невиновности и неприкосновенность частной жизни семьи». Иными словами, где заканчивается право государства вмешиваться в «домашние дела» и начинается его обязанность спасать жизнь? Тема была минным полем, идеально подходящим для того, чтобы два противоположных полюса сошлись в непримиримом противостоянии.

Их первая рабочая встреча в библиотеке напоминала не сбор группы, а начало холодной войны.

Дана пришла первой, заняв целый стол, заваленный подборками статей, свежими постановлениями Верховного суда и юридическими комментариями. Её план ясен: системный анализ, статистика, сравнительное право (как этот вопрос решают в Германии, США), чёткое разделение обязанностей. Она уже составила структуру будущей работы.

Соломон появился через двадцать минут с наушником в одном ухе и потрёпанной книгой в руке – не юридическим томом, а сборником эссе какого-то философа-постструктуралиста6. Он упал на стул напротив, откинулся, закинув ноги на свободный соседний стул.

– Ну, заучка, – сказал он, вынимая наушник – показывай, что нас ждёт.

– Нас ждёт работа, Моэнс – отрезала Дана, не глядя на него, и подвинула стопку распечаток. – Я предлагаю разделить тему на три блока: криминализация, доказательственная база (проблема отзыва заявлений жертвами) и профилактика. Ты можешь взять профилактику, там много социологии.

– Скукота – заявил Соломон, даже не взглянув на бумаги. – Ты хочешь превратить эту кровь и боль в сухие графики. «Проблема отзыва заявлений» – ты хоть представляешь, почему они их отзывают? Не потому, что любят, когда их бьют, а потому, что система защиты не работает. Вызывают полицию, она делает круглые глаза, составляет бумажку, а на следующий день этот «тиран» возвращается ещё более злым. Ребёнка могут забрать в приют, что для многих матерей страшнее побоев. Твои блоки не решают проблему, они её констатируют.

– А твои домыслы её решают? – вспыхнула Дана, наконец поднимая на него взгляд. Её серые глаза сверкали. – Нам нужен юридический анализ, а не журналистские зарисовки. Без чёткой структуры, без опоры на нормы права мы получим не работу, а манифест.

– Может, он и нужен, манифест? – парировал Соломон. Его голос звучал тихо, но с опасной интенсивностью. – Чтобы встряхнуть этих спящих умов в мантиях. Показать, что их законы в этой сфере – карточный домик. Ты предлагаешь латать дыры, а я говорю, что нужно снести и построить заново.

– Это утопия! Наивная и опасная! – её голос дрогнул от раздражения. Она ненавидела, когда кто-то ставил под сомнение саму систему. Система была её крепостью, её языком. – Твоя «реконструкция» оставит тысячи людей без какой-либо защиты в переходный период.

– А твоё «латание» оставляет их в аду навсегда – отрезал он.

Они смотрели друг на друга через баррикаду из книг. В воздухе висело непробиваемое взаимное непонимание. Для неё он был разрушителем, дилетантом, играющим в бунтаря. Для него она – слепым исполнителем, винтиком в машине, которая перемалывает судьбы.

Они не смогли прийти к общему выводу, каждая их редкая встреча заканчивалась тупиком. Дана писала свой вариант – безупречный, сухой, академичный. Соломон скидывал ей поток сознания – эмоциональные, резкие, блестящие, но абсолютно неструктурированные тексты, которые она с яростью отправляла в корзину. Их проект висел на волоске, угрожая потянуть за собой оценку за весь семинар.

Параллельно с этим Дана набирала обороты в университетской жизни. Её харизма была особого рода – не яркая, не огненная, а стальная. Она не шутила с толпой, не флиртовала. Она говорила: на студсоветах, на открытых лекциях, на дебатах. Говорила чётко, убедительно, с убийственной логикой и спокойной, непоколебимой уверенностью. Её начали уважать, к её мнению прислушивались. Она становилась голосом разума, эталоном компетентности. Первокурсники смотрели на неё с подобострастным страхом.

Но внешне она словно намеренно гасила любые попытки воспринимать её как девушку. Вся её одежда, купленная, кажется, ещё в десятом классе «на вырост», висела на её высокой, худощавой фигуре бесформенными мешками. Свитера скрывали линию талии, широкие брюки – длинные ноги. Единственным её украшением остались те самые рыжие волосы, но и те она прятала: то в небрежный, торопливый пучок, из которого выбивались десятки мелких прядей, то заплетала в две простые, почти детские косы. Ни намёка на макияж, кроме гигиенической помады зимой. Она будто говорила миру: «Смотрите не на оболочку, а на содержимое. Оценивайте мои аргументы, а не мой силуэт».

И мир принимал её правила игры. Её называли «мозгом потока», «ходячей энциклопедией», «железной леди МИПГУ», и всё чаще, за её спиной и глядя ей вслед, «заучкой». Особенно – одним голосом с задней парты.

Однажды, после очередного провального обсуждения их проекта в пустом коридоре, Соломон, проходя мимо, бросил не глядя:

– Расслабься, заучка, твои параграфы мир не спасут.

– А твоё позёрство его уже погубило – выпалила она в ответ, сжимая папку с его же, отвергнутыми, тезисами.

Он остановился, медленно обернулся. В его голубых глазах, обычно отстранённых, промелькнуло что-то острое, почти обидное.

– Знаешь, в чём разница между тобой и мной? – спросил он тихо. – Я хоть пытаюсь увидеть за статьями людей, а ты за людьми видишь только статьи… жалкое зрелище.

Он развернулся и ушёл, оставив её одну в холодном, освещённом люминесцентными лампами коридоре. Слова его жгли, как пощёчина: не потому, что были правдой, а потому, что в них была та самая снисходительность, которая уничтожала все её достижения, всю её больно выстроенную значимость. Он снова превратил её в функцию, в карикатуру.

Именно в тот момент, глядя на его удаляющуюся спину, Дана впервые почувствовала не просто раздражение. Она почувствовала ненависть: холодную, кристально чистую, требующую доказательства. Он считал её слепой? Он считал, что его псевдогуманный подход выше её закона? Он смел называть её жалкой?