Мариам Гвасалия – Наследие целительницы (страница 6)
В этот момент к Саре подошел внимательный консультант магазина, держа в руках аккуратно запакованный заказ.
– Вот, держите, пожалуйста, ваши восемь рулонов выбранных вами обоев. Очень хороший выбор, кстати. Могу помочь донести до машины, вам понадобится помощь?
– Да, спасибо – кивнула Сара и на секунду обернулась к кассе снова.
Но там уже никого не было. Место, где только что стоял тот самый Даглас, пусто, лишь Шарлота, покачивая головой, пробивала следующий чек. Словно мираж, возникший в жаркий день, высокий солдат с громким смехом исчез, оставив после себя лишь легкое эхо своего голоса и смутный, но яркий образ: массивные плечи и загадочную надпись на смуглой шее.
Сара взяла свой рулон обоев, почувствовав его приятную тяжесть. Внезапно выбранный оттенок показался ей еще более правильным. Теплым, живым, уютным. Совсем не таким, как тот гулкий, пустой офис. И уж точно не таким, как мимолетный, громогласный призрак из строительного магазина. Она вышла на улицу, где ее ждала машина, и почему-то все дорогу домой ее преследовал звук того самого смеха.
ГЛАВА 6
Стояла тихая, предгрозовая суббота, воздух был влажным и тяжелым, предвещая скорую бурю, но пока лишь слегка окутывая все вокруг легкой дымкой. Небо над горизонтом уже начинало темнеть, приобретая оттенки серого и сиреневого, а солнце, казалось, неохотно отступало, бросая длинные, приглушенные лучи на окружающие поля и деревья. Сара и Барбара, две женщины разных поколений, связанные крепкими нитями родственных уз и общей любовью к этому дому, как раз развешивали на только что оклеенной стене в гостиной старые фотографии. Это был важный момент, завершающее штрих в долгой и кропотливой работе по обновлению жилища, которое передавалось из поколения в поколение. Молоко-бежевые обои с мягкой текстурой, напоминающей бархат, были выбраны не случайно: они создавали ощущение уюта и спокойствия, визуально расширяя пространство и отражая дневной свет, делая комнату невероятно светлой и гостеприимной. От этих нежных обоев особенно выразительно выделялись темные деревянные рамы фотографий, подчеркивающие контраст между современностью и историей.
Каждая фотография была маленьким порталом в прошлое, свидетельством жизни тех, кто жил и любил в этом доме до них. Вот молодой Шон, широко улыбаясь, обнимает Барбару на фоне этого самого дома, еще белого и свежего, без единого намека на нынешнюю перекраску. В глазах Шона читалась юная любовь и беззаботность, а в волосах Барбары блестели солнечные блики. Эта фотография была сделана сразу после свадьбы, когда мир казался полным возможностей. Рядом его родители: отец, мужчина с жестким, немного угрюмым выражением лица, излучавший силу и надежность; и мать, женщина с усталыми глазами, но доброй улыбкой, чьи руки всегда находились в хлопотах по дому и заботе о семье. Она выглядела немного потрепанной жизнью, но ее взгляд был полон любви и преданности. Самая загадочная из всех – бабушка Эстер, на единственной сохранившейся фотографии, выцветшей от времени, но все еще сохранявшей следы былой элегантности. Высокая, худая женщина с собранными в строгий узел волосами и пронзительным, словно насквозь видящим, взглядом, будто способной увидеть сквозь время и людей. Ее взгляд исполнен достоинства и мудрости, хранящих тайны прошлых лет.
В воздухе чувствовался аромат обновления, смешивавшийся с запахом воспоминаний. Дом заиграл новыми красками, и не только благодаря новой окраске фасада и ремонту крыши, но и благодаря чувству гордости и удовлетворения, которое испытывали Сара и Барбара. Пахло свежей краской, деревом, обработанным для ремонта пола, и, конечно же, яблочным пирогом, который Барбара испекла утром в старой, но еще исправной духовке – чугунке, доставшемся ей от своей бабушки. Этот пирог был семейной традицией, символом домашнего очага и теплоты. Казалось, они почти достигли цели: рутины и уюта, той самой атмосферы, которая делает дом настоящим домом, местом, где можно расслабиться, почувствовать себя защищенным и окруженным любовью.
Этот покой нарушил нарастающий гул. Сначала он был едва различим, далекий, словно рожденный ветром высоко в небе, потом постепенно становился все громче и отчетливее, пока не превратился в оглушительный рев, от которого задрожали стекла в окнах и завибрировали оконные рамы. Барбара инстинктивно схватила Сару за руку, обезумевшие глаза обратились вверх. Над самым домом, почти цепляя верхушки сосен, которые окружали участок, пронеслась огромная стая военных самолетов. Их было очень много, десятки, может быть даже сотни машин, двигавшихся согласованно, как один гигантский механизм. Они летели низко, стремительно, на грани видимости, их мощные двигатели издавали оглушительный звук, заглушающий все остальные звуки. Тени от этих самолетов скользнули по свежим обоям в гостиной, как призраки прошлого, внезапно разрушив идиллию и погрузив помещение в тревожную полутьму.
Атмосфера изменилась мгновенно, от уюта и спокойствия к напряжению и неизвестности. Барбара непроизвольно вздрогнула, выпустив из рук часть фотографии и прижимая к груди тряпку, которую держала для протирки пыли. Глаза её наполнились тревогой, и она непроизвольно отвернулась к окну, сжимая в руках тряпку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Сара замерла на полуслове, рука застыла над следующей фотографией, глядя, как исчезают вдали стальные птицы, оставляя за собой лишь гул, постепенно затихающий в отдалении. В доме, отстроенном заново из пепла прошлой войны, этот звук был не просто шумом, неприятным вторжением в тихий день. Он был эхом – болезненным напоминанием о пережитых ужасах, о бомбардировках и разрушениях, о потере близких. Он был эхом, которое жило в земле под фундаментом, в каждой балке и бревне стен, в памяти ее матери, которая рассказывала страшные истории о том времени детям перед сном, о страхе и неуверенности в завтрашнем дне. Этот звук пробудил в ней древний инстинкт самосохранения, заставляя вспоминать те времена, когда небо было полно враждебных огней, а каждый звук мог означать конец.
Вечером гроза, которая копилась весь день, словно сдерживаясь, обрушилась на побережье с тропической яростью. Мощные потоки воды обрушивались на землю, превращая улицы в бурлящие реки. Ливень хлестал по новой крыше, установленной всего несколько месяцев назад, уже не убаюкивающе, как теплый дождь, а с яростным, барабанным стуком, от которого дрожала вся конструкция здания. Ветер выл в щелях окон и дверях, поднимая вихри листьев и мелкого мусора, словно желая ворваться внутрь и разрушить все на своем пути. Все казалось усиленным, обострившимся, словно сама природа решила проверить крепость этого дома, построенного на руинах прежних жизней. И вдруг, в самый разгар этой стихии, когда бушующая буря достигла своего апогея, в доме погас свет. Мягкое мерцание ламп, освещавших комнату днем, внезапно исчезло, погружая все в непроглядную темноту.
Темнота была абсолютной и густой, ощутимой, словно физическое присутствие, пахнущей озоном, электрическим зарядом воздуха перед грозой, и мокрой листвой, принесенной ветром к окнам. Запах земли и свежести смешался с запахом металла и озона. Из кухни, расположенной дальше всего от комнаты, донесся вздох Барбары – короткий, полный разочарования и беспомощности. Звук был таким явным в этой кромешной тьме, что казалось, будто она стоит прямо рядом.
– Что случилось? – тихо спросила она, голос звучал приглушенно и немного испуганно в этой зловещей тишине.
– Опять эти проводы… – проворчала Барбара, голос звучал хрипло и устало, выдавая раздражение, вызванное неожиданной темнотой. – Я сейчас свечу найду. Голос был полон решимости вернуть хоть какое-то сгусток света в этот хаос.
– Не надо, мама, я сама – успокоила её Сара, уже на ощупь нащупывая в ящике стола старый фонарик, который всегда держала под рукой на случай подобных ситуаций. Ей хотелось взять на себя ответственность, показать свою компетентность и помочь маме справиться с этим стрессом.
Свет фонарика высветил знакомую обстановку комнаты, но даже это слабое мерцание не могло полностью рассеять царящую тьму. Она подошла к окну, осторожно обходя мебель, чтобы не споткнуться в темноте. Во тьме за стеклом бушевало море чернильной воды, сливаясь с небом в единой массе, из которой слышался угрожающий вой ветра. Огромные волны с глухим ударом разбивались о берег, подсвеченные вспышками молний. Света не было ни у одного из соседей, Сара могла видеть лишь темные контуры домов, скрытые в объятиях ночной тьмы. Похоже, отключение было общим, масштабным, охватившим всю округу. Она проверила внутреннюю проводку, но все было нормально. Значит, проблема не в их домашнем щитке, а в уличной будке, отвечающей за электроснабжение всего района.
Накинув яркий желтый дождевик, чтобы быть заметной в темноте, и взяв большой, крепкий зонт, чтобы хоть как-то защититься от проливного дождя, Сара вышла во мрак сада. Ветер тут же попытался вырвать зонт из рук, словно злорадствуя ее решением выйти в такую погоду, а холодные струи дождя хлестнули ей в лицо, промочив волосы и одежду. Но она устояла, крепко держа рукоятку зонта. Под светом фонарика она нащупала дорогу к старой бетонной будке, расположенной на краю их участка, среди кустов роз, давно одичавших и превратившихся в дикие заросли. Фонарик выхватывал из фантастического мира темноты мокрые листья, прилипшие к дорожке и скользящие под ногами, гнущиеся под ветром ветки деревьев, образующих причудливые формы, и потоки воды, несущиеся по колеям, образованным дождем. Земля под ногами была скользкой и непроходимой.