Мари Соль – Яйца всмятку (страница 19)
Я пожала плечами:
— Гуляла.
Катька в ответ закатила глаза к потолку:
— Больше не делай так, ладно?
Я улыбнулась ей:
— Ладно, не буду.
Андрей вошёл, принеся с собой с площадки прохладу и запах сигарет.
— Эй, малая! Ты чё тут шаришься? — дёрнул Катьку за кофту.
Она огрызнулась:
— Отстань! — и, посмотрев на меня, уточнила, — Ма, он чё теперь, с нами живёт?
Андрей хмыкнул:
— Да! А чё, тебя не устраивает?
Поймав его взгляд, я прикусила губу, давая понять, что Катюха не знает. И не должна узнать ничего, пока я не решу! Сын опустил глаза. И я почему-то ощутила дикий стыд перед ним. Он шёл из глубин. И мне показалось, что он его видит и чувствует…
— Вот здесь остановите, пожалуйста, — прошу я водителя.
Таксист покорно встаёт, примостившись в карман на парковке у кладбища. Я с весны не была здесь. Как заменила цветы после Пасхи, так и не была. Почему после? Да потому, что воруют! А потом продают. Людской жадности нет предела. Воровать у мертвецов — это не грех, это уже патология.
Иду проторенной дорожкой, мимо могил. Вот где ничего не меняется, так это здесь! Всё те же лица глядят с надгробий, всё те же имена и даты. Правда, не стоит ходить туда, дальше. На «новое» кладбище. С каждым годом оно подрастает. Кажется, скоро место закончится, и хоронить будет негде.
Лес обступает кладбищенское безмолвие, добавляя ему тишины. Когда умерла моя бабушка, мир исчез! Вместе с ней умерла я сама, моё детство. Хотя, я была уже взрослой, сама имела семью и ребёнка. Но в душе оставалась ребёнком, пока была жива она.
Я не страдала так сильно по матери. Та погибла в автокатастрофе. Разбилась на скорости. Ехала в шикарной тачке, с красивым мужчиной. К слову, тот был женат! Куда она ехала, понятия не имею. Ну, уж точно, не к дочке. Полагаю, что мать умерла счастливой? Нет, я не злюсь на неё. Я давно отпустила. А на бабушку злюсь! Что ушла.
Нахожу его. Бабушкин «холмик». Мне показалось неправильным замуровывать её в бетон. Бабушка очень любила цветы. И теперь возле камушка — клумба. Сейчас на ней отцветают последние всполохи бабьего лета.
— Привет, бабуш, — сажусь на скамейку. Её сколотил наш сосед. Был у него с моей бабушкой поздний роман. И долгое время, здесь, на могилке, я находила стопку и кусочек хлеба на ней.
Сейчас стопки нет. Сосед давно умер. Многое изменилось с тех пор! К примеру, у нас с Сорокиным появилась Катюша, которую бабушка уже не увидела. Вырос Андрей и превратился в мужчину. Мы с Сорокиным скоро разводимся. Вот об этом я и пришла рассказать.
Вздыхаю. Не знаю, с чего бы начать? Пытаюсь представить, что сказала бы бабушка. Как бы она восприняла эту новость при жизни.
— На всё воля божья, — сказала бы в первую очередь. Она была очень верующей, особенно в последние годы, когда болезнь по капле съедала её.
Я бы уткнулась в её пахнущее мазью плечо и заплакала. А она бы гладила меня по спине своей хрупкой ладонью. Только она умела так гладить и так понимать! Когда она ушла, оставив меня в этом мире одну, я пребывала в каком-то ступоре. И долго не могла из него выйти.
Когда очнулась, увидела суп на плите. На сушилке — носки и трусы. В холодильнике — фрукты.
— Бабушка что ли приходила? — спросила Андрея. Имея ввиду свекровь.
— Не, это папа варил, — поморщился сын, — Пересолен.
— Не выдумывай! Ешь! — появился на кухне Сорокин и потрепал сына за ухо.
Он посмотрел на меня вопросительно. И, не дожидаясь ответа, налил мне суп. Я ела под пристальным взглядом мужа. И понимала, что жизнь продолжается. Что я не одна! И никогда не буду одна. Он — моя опора, моя стена, мой спасительный круг, который всегда будет рядом…
Вместо слов, текут слёзы. И я даю им течь по щекам. Удобрять землю над бабушкой. А они всё никак не кончаются.
— Ба, ну ответь, я прошу, вразуми, — шепчу между всхлипами, — Ну, смотри, я молюсь. Я всё помню, всё! Все молитвы. Пресвятая Дева Мария, заступница…
Начав, понимаю, что слова перемешались в памяти, наслоились друг на друга. А ведь я раньше знала её наизусть! Именно ту молитву, как говорила бабуля, должна знать каждая женщина. Ведь она обращена к деве Марии, заступнице всех матерей.
И мне так обидно сейчас, так больно. Что я позабыла.
— Прости меня, ба! Ну, прости! — мой поверхностный плач перерастает в рыдание. Обняв себя руками, я сгибаюсь пополам и даю боли вытечь наружу слезами.
Вдруг позади слышу тихое:
— Поплачь, милая, поплачь. Слёзы, они очищают.
Обернувшись на голос, я замечаю старушку. Совсем древняя, в платочке, крепко держащем её седовласую голову, она застыла всего в двух шагах от меня. Возле соседней могилы.
Мой плач прекращается. Только слёзы ещё не иссякли. Текут.
— Плакать не может тот, кто ничего не чувствует, — продолжает она, обращаясь ко мне, — А женщинам плакать природой положено. Это она заложила в нас силу целительных слёз. Ты поплачь, не стесняйся.
Я отвожу глаза. Стыдливо бросаю:
— Спасибо.
Хочется, чтобы старушка ушла и оставила меня наедине со своей болью. Но ведь я не могу её гнать? Она тоже пришла навестить кого-то из близких.
Позади бормотание:
— О, Пресвятая Дева, Матерь Господа Вышнего, всемилостивая Заступница и Покровительница всех, к Тебе с верой прибегающих! Воззри с высоты небесной славы Своей на меня, который припадает к Твоему подножью, услышь мою смиренную молитву, грешного и недостойного раба Твоего, и принеси её к возлюбленному Своему Сыну…
Я сама не понимаю, как? Но начинаю шептать вместе с ней. Точно слова, позабытые мной, воскресают из памяти.
Я читаю трижды, эту песнь к деве Марии. И душа прекращает болеть. Затихает. Всё это время глаза мои были открыты. Но я как бы смотрела в себя. Внутрь себя. Что я там видела? Свет. Он не погас! А значит, я пока жива. Отныне я знаю одно. Я не должна дать свету погаснуть…
Обернувшись, ищу глазами старушку, в желании ещё раз поблагодарить её. За то, что осталась со мной. Что напомнила. Но её нигде нет. Ах, как жалко! Кусаю губу. Вижу… Что это? Крестик на тонкой верёвочке. Оставленный ею на твёрдой надгробной плите.
«Как же так?», — встревожено думаю я. Поднимаюсь. Как же она без него? Я озираюсь вокруг, пытаясь понять, куда она делась? Ушла. Возле прочих могил стоят люди. Кое-где, далеко от меня. И не спросишь.
Я обхожу то надгробие, где лежит крестик. Поднимаю глаза… Сердце гулко стучит!
«Головина Антонина Петровна».
Судя по датам, она умерла, будучи старой. «Отжившей» — как говорят. Прожила почти век и ушла. Тот же платочек поверх поседевших волос. Светло серая шаль на плечах. Фотография, которую приколотили к камню, выцвела. Но глаза на ней смотрят как будто живые…
Я сажусь на корточки, прикасаюсь к крестику. Просто желая убедиться в том, что мне не кажется. Крестик настоящий! Возможно, он лежал здесь и раньше? Но выглядит так, как будто его обронили, оставили только что.
— Можно? — поднимаю глаза на надгробие. Наверное, я схожу с ума, раз говорю с мертвецами?
Замечаю, как неухожена её могила. Заросла, запылилась! Видно, родственников нет, некому о ней позаботиться. Я беру на себя эту роль. Прибираюсь вокруг, расчищаю её от травы. Тряпка, которую я прихватила с собой, пригождается.
— Ну, вот, — улыбаюсь, проделав работу, — Так-то лучше, да? Антонина Петровна.
И, сжав в руке крестик, добавляю:
— Спасибо.
Дальше, уже на границе старого и нового кладбищ, лежит моя мать. Я иду к ней. В душе ощущаю какую-то странную лёгкость. И даже улыбаюсь погоде и солнечному дню.
Мама красивая. Очень! Я всегда мечтала в детстве, что буду похожа на неё. Но она утверждала, что я — вылитый папа. А папу она не любила. И меня тоже не любила! Хотя ба убеждала в обратном.
— Привет, мам, — говорю ей, — Ну, как ты?
Я пережила свою маму на девять лет. То есть, теперь, получается, я её старше.
— А я, представляешь, развожусь? — делюсь с надгробием, пока стряхиваю с него пыль и растительный мусор, — Почему? Потому!
Выпрямляюсь. На фото у мамы такой жизнерадостный вид. Прямо бесит!
— Что? Простить? Ну, конечно! — натираю я камень, — Изменяют с такими, как ты. А на таких, как я, женятся. Вот и мой отыскал себе куклу.
«Мужики, что с них взять?», — сказала бы мама. Хотя она в своё время брала и брала. Нагрешила при жизни! Ушла. А я теперь отдувайся.