Мари Соль – Не ищи нас, бывший (страница 50)
И уже выходя, вынимаю ключи из кармана:
- Ой, чуть не забыла! - вручаю их Стасу, - Вот тут один замок заедает, второй, нижний, закрывай...
- Разберусь, - шепчет он, ловит мои пальцы, без слов их сжимает...
Я отступаю назад, в темноту. Прочь отсюда! Бежать. Уезжать. Разорвать эту связь и забыть эти несколько дней, как страшный сон...
Уже в такси я называю водителю заветное слово «Аэропорт». Представляю, как Стас молча ходит по комнатам.
Эта квартира примет его. Он не чужой мне! В любом случае, это лучше, чем посторонние люди. Да и, я уверена, Ира простит. Она — не я. И этим всё сказано.
«Это два года назад, на её день рождения», - пишу я Стасу. И выбираю из многочисленных фото Полинки два снимка. На одном она в платье с собакой, подарок отца. На другом - задувает свечи на торте.
Нажимаю «отправить».
Спустя всего пару мгновений смартфон издаёт тихий писк.
«Спасибо», - всего одно слово. Но смысла в нём больше, чем во всех вместе взятых словах.
Глава 41
Я молча хожу по комнатам. Как по музею. Всё здесь связано с ней! С её матерью тоже. Но в первую очередь с Анькой. Даже запах остаточный, терпкий, цветочный. Я вдыхаю его, прислоняюсь к стене.
Так странно быть здесь. Быть не в качестве гостя, а в качестве жильца. Пускай и временного.
- Здравствуйте, Дина Андреевна, - говорю я духу, что здесь обитает, - Вы простите, что я вот так, без приглашения к вам.
Сбрендил окончательно! Разговариваю со стенами. Но в этой квартире, мне кажется, даже стены живые. И видели больше, чем надо. И если бы они умели говорить…
То рассказали бы Ирке о том, что я чуть было, не согрешил! Обхожу то место в коридоре, на полу, где мы с Анькой лежали, лаская друг друга. Словно оно, это место, святое теперь. А наступать на святыню нельзя.
В квартире две спальни. Спальня её матери, куда я заходить не решаюсь. И её собственная, Анькина. Та, где она выросла. И куда приводила меня пару раз. Пока матери не было дома.
Здесь всё, как было тогда. Чёртова память! Машина времени, не иначе. Я обвожу рукой потрескавшийся от времени дверной проём.
Письменный столик в углу. Лампа над ним. Книги на полочке. Анькины книги. Беру наугад. «Унесённые ветром». Да, она всегда любила таких героинь! Смелых, решительных, дерзких. Потому, что сама такая? Или стала такой, потому что читала про них?
Я и представить себе не могу, как она всё это пережила в одиночку? Это насилие. Мою измену. Отъезд. С дочерью на руках, одна, в чужом городе! Если этот Родион не был её опорой с самого начала. То как, чёрт возьми?
Да, уж! Пожалуй, я и вправду её недостоин. Я слишком мелкий для неё. Аньке нужен размах! Даже этот Игнат, и то больше годится на роль её мужа, чем я. Не знаю, как выглядит тот Родион. Но, вероятно, во всех смыслах лучше…
Пролистав страницы книги и оставив её на столе, я оборачиваюсь. И взгляд натыкается на медвежонка. Тот сидит в уголке. Словно боится быть замеченным. Кремовый цвет его шерстки сливается с цветом обоев.
В руках он держит сердце. А на нём написано слово «Люблю»…
Я сажусь на кровать и тянусь за ним. Взяв, не верю глазам! Я ведь помню, как будто сейчас, этот день. Точнее, вечер. День клонился к закату. Мы с Анькой гуляли в парке. Помню, как купил ей сахарную вату. А она перепачкала ею меня.
Потом мы наметились в тир. Я не особенно умел стрелять. Меткостью не отличался. Но так сильно хотел впечатлить её, что выбил мишень. Сам от себя не ожидал!
Этого мишку я выиграл. И в тот же вечер признался в любви. Я влюбился в неё с самого первого взгляда! Но сказать об этом вслух почему-то не мог. И вот этот медвежонок с его сердцем стал нашим символом, нашим тотемом.
«Она не взяла его в новую жизнь», - размышляю, теребя плюшевые уши. Конечно! Он лишний там. Как и я. Как и всё, что со мной связано.
А есть ли у нас с Иркой общие символы, знаки, тотемы? Не знаю. Не могу припомнить ни одного! У нас с Иркой всё как-то обыденно, просто, безлико. С Анютой иначе. С ней связано столько всего…
Я ложусь на кровать. И подушка пропитана ею насквозь. Этот запах её, крышесносный! Я вдыхаю его, закрываю глаза, прижимаю медведя к груди.
- Прости меня, Анька, - шепчу еле слышно, - За всё! Если сможешь.
В дверь звонят. Я подрываюсь, как ужаленный. За окнами вечер. Ну, надо же! Я задремал!
Кто это? Аня вернулась? Так и вижу её, с чемоданом в руках. Говорит:
- Я подумала… Может быть, ты и прав? Давай попробуем ещё раз, начнём всё заново.
Про себя я кричу: «Я согласен! Согласен!».
Открываю и вижу… Эта женщина. Тётя Алёна. С тарелкой в руках. Лицо у неё такое, как будто съела лимон. Оглядывает меня сверху донизу.
- Я тут лазанью готовила. Вот! Что осталось, - суёт мне стеклянный контейнер, накрытый фольгой.
- Спасибо, - шепчу, голос охрипший спросонья.
- Ты ж голодный, небось? – хмыкает она.
- Есть немного, - стыдливо опускаю глаза. Неловко принимать от неё дары. Но ведь и не откажешься?
- Я вообще-то, не одобряю этого. Но раз уж Аня решила! – разводит она руками.
- Спасибо, - повторяю как заведённый.
- Смотри мне тут! – грозит она пальцем, - Баб не води! И не мусори здесь! Я слежу за тобой, - она кивает на дверь своей квартиры. Здоровенный глазок говорит обо всём.
Я покорно киваю.
Оставшись один на один с лазаньей, иду на кухню, чтобы поближе с ней познакомиться. Там замечаю пакет, который Анька оставила. Разбираю его. Нахожу грибочки, огурчики. Очень кстати!
Устроившись за столом, я включаю телевизор. Лазанья ещё тёплая, к ней как нельзя лучше подходят маринованные опята.
«А я неплохо устроился», - думаю, и сам себе немного завидую даже. Ещё бы спиртное найти!
Тут неподалёку есть магазинчик, я помню. Так что куплю всё, что нужно для жизни. Вспомню, как это – жить одному? Ведь я почти и не жил. Только в то время как Анька уехала. Но то время я помню смутно.
Поев и разобрав чемодан, я нахожу трусы, носки, любимую пижаму. Зубную щётку и пасту. Иришка обо всём побеспокоилась. И сердце тревожно сжимается. Как она там?
Порываюсь написать ей, спросить. Про неё, про детей. Но не стану.
Не знаю, о чём они там говорили с Анютой. Обо мне! О чём же ещё? Но, как Анька сказала: «она не готова принять меня обратно». «Ещё не готова»! И это «ещё» служит надеждой и опорой.
Выйдя на балкон покурить, я вижу ту самую баночку из-под оливок. Которую Анюта приспособила под пепельницу. Внутри её окурки. Куряга! Со мной не курила. А он позволяет? И это – любовь?
Усмирив свою зависть к сопернику, я решаю не выбрасывать её бычки в мусорку. Пускай полежат. Так у меня создаётся иллюзия, что она здесь. Что она скоро вернётся.
- Ведь не навсегда прощаемся? – кажется, так она сказала…
«Нет, не навсегда», - убеждаю себя. Теперь уж точно не навсегда! Навсегда было там, в далёком прошлом. Когда я грыз сам себя, пил и думал, что жизнь закончена. А она продолжалась. Росла, хорошела…
Я открываю те фото Полинки, которые мне удалось раздобыть. Анька прислала сама, добровольно! Это уже огромный шаг навстречу с её стороны. Это шанс.
Моя дочка на них такая красивая, юная, нежная. Моя девочка. Поля. Ей на фото всего десять лет.
Ставлю смартфон с фотографией дочери, как фоторамку на тумбочку. Курю, любуясь ею.
Когда-нибудь я возьму тебя за руку. Поцелую и скажу тебе:
- Привет, я твой папа.
И если ты добровольно отвергнешь меня, я пойму. Но если позволишь быть рядом, я буду!
Глава 42
Мы живём в своём доме, за городом. У меня есть машина. Научилась водить! Хотя и не люблю это делать. Уж слишком волнительно.
Домой привозит водитель Роди. Он же помогает вытащить чемодан, хотя тот вовсе не тяжёлый.