Мари Квин – Терпи и воздерживайся (страница 3)
Голос матери сразу отозвался в голове Виллермо. Если у него что-то удавалось: рисунок, выступление на рождественской постановке, что-то в учебе, говорить про это было нельзя. Стоило Марисе услышать в голосе сына нотки гордости – он получал наказание.
После этих слов Виллермо смотрел на свои руки с красными отметинами от линейки, забирал ее и уносил обратно на место. Мать била в три этапа: от первого удара на ладони появлялась багровая полоса, от второго, под самыми пальцами – становилось ощутимо больнее, третий – по кончикам пальцев, где кожа самая тонкая и нежная. При Марисе плакать было нельзя, ибо это лишь усугубляло ситуацию. Виллермо привык терпеть, прямо стоя перед ней и получая по заслугам. Уже после, в своей спальне, когда мать его не видела, он позволял себе плакать, жалеть себя, заворачивать руки в носовые платки, смоченные холодной водой, чтобы немного унять боль.
– Разговоры о моей работе интереснее, чем о том, какая я католичка?
Виллермо понял, что все это время смотрел на свои руки. Оставив Библию на коленях, он сжал и разжал кулаки несколько раз. Ладони были все еще мокрыми, мерзкими. Как и его поведение.
Голос Маддалены прозвучал игриво, дерзко. Виллермо перевел взгляд на нее и попытался придать ему серьезность, твердость, чтобы дать понять, что такие мысли недопустимы и даже оскорбительны для него.
– Мне интересно все, что поможет встать потерянной душе на путь истинный.
– Я потерянная душа, потому что проститутка?
– Все мы в этом мире потерянные души, которые порой сбиваются с пути. Кто безгрешен, пусть первый бросит камень.
– Даже вы, падре?
Виллермо снова посмотрел на руки, вспомнил, что возгордился буквально несколько минут назад. Да еще из-за чего! Недостойно священника католической церкви!
– Даже я, дитя мое, – честно ответил Виллермо. – Что же касается вопроса об устройстве мира – каждому дается тот груз, который он в силах выдержать.
– То есть я проститутка потому, что Бог так хочет? Потому что могу с этим справиться? – уточнила Маддалена. – Алонзо оценит эту мысль, падре. Теперь, когда очередной мудак попросит меня помочиться на него, изобразить школьницу, кончит мне в глаз, я буду думать, что исполняю волю Божью.
– Есть и другие способы заработать, – спокойно произнес Виллермо.
– Есть, – согласилась Маддалена, – но у меня не было возможности получить образование и позволить себе роскошь ходить на стажировки, за которые не платят. Я работала там, где брали без опыта, без образования и все такое, но денег едва хватало, чтоб сводить концы с концами. Неаполь – очень дорогой город. Я пыталась когда-то, но, увы… Шлюхой быть практичнее. Гибкий график, чаевые, занимательные истории. А противные типы и всякая хрень есть на всех работах. Только там за домогательства не платят.
– И тем не менее эта работа приводит тебя сюда, – подметил Виллермо, желая увести разговор в более приемлемое русло. – Значит, есть место раскаянию в своих грехах?
Маддалена громко хмыкнула, но никаких слов не последовало. Виллермо видел сейчас ее профиль, надутые губы. Маддалена стала выглядеть серьезнее, словно действительно задумалась о смысле его слов. В сердце Виллермо вдруг появилась надежда, что наступил день, когда он немного достучался. Маддалена не произносила что-то дерзкое, не говорила что-то отстраненное, не шутила, не иронизировала. Виллермо осознал, что слишком ждал ее ответа, предвкушал его, как ребенком ждал больших праздников, на которые мать пекла для церкви свою лучшую выпечку, а ему в честь такого дня давала дополнительную порцию.
– Это был мой выбор.
Услышав ответ, Виллермо почувствовал себя так, словно его снова ударили линейкой по рукам, когда он ждал поощрения. Разочарование накрыло такой сильной волной, что Виллермо ощутил это и физически. От чувства беспомощности, неспособности достучаться, что выбором такое занятие назвать нельзя, Виллермо как будто прибило к земле. Как будто на шее появился тяжелый груз, который тянул его вниз.
– И ты раскаиваешься в нем, дитя?
– Скорее нет, чем да, но мне жаль, что мой выбор затрагивает и других людей. Я сейчас не о мужиках, которые решают воспользоваться моими услугами, а об… их семьях и чем-то таком. Есть один мужчина. Он довольно уважаем и влиятелен в городе. Даже вы его знаете, Отец, – явно не без удовольствия произнесла Маддалена, – но…у него милая жена, детишки и полный комплект. Она для него слишком хорошая, добрая, правильная, чтобы просить ее делать то, что он просит меня. И… поверьте мне, у него бывают специфические запросы. Да и… любит он явно жестко. По-плохому жестко. Он… грубый и жестокий человек за закрытыми дверями. И… мне не нравится, как он говорит о своей жене. Судя по его словам, она славная, но… каждый раз он говорит о ней так пренебрежительно и… по-злому. Он знает, что она любит его больше всего, искренне и нежно, но… ему плевать. Когда она узнает об этом, то это разобьет ей сердце. Или заставит сделать что-то невозвратное. Мне жаль, что я буду к этому причастна. И жаль, что я не могу найти силы отказать ему, так как платит он хорошо. В том числе и за молчание.
Маддалена замолчала. Виллермо почувствовал на себе ее взгляд. Она смотрела прямо на него. Виллермо понимал, что поверни он голову, то они встретятся глазами.
От этой мысли он почувствовал, что мочки его ушей начали гореть. Виллермо опустил глаза и вспомнил про Библию в руках. Вытерев пот с ладони, открыл первую попавшуюся страницу:
– Если мы живем духом, то по духу и поступать должны, – наконец сказал Виллермо. – Мне понятны эти переживания. Понятна боль за обманутую жену. Господь простит прегрешения, если раскаяние в них искреннее. Читай молитву к Святому Духу, проси укрепить твой дух, наставить тебя. Силы найдутся.
Маддалена усмехнулась. На этот раз скептически, цинично. Виллермо показалось, что плюнь она ему в лицо, он бы почувствовал себя менее уязвленным.
– Против некоторых людей даже молитва не поможет. Им просто не отказывают. Откажусь от денег – он возьмет как-то иначе. Во всех смыслах. Без смазки и прелюдий. Раздвинет ноги, нагнет и войдет: сразу, резко, во всю длину. Ухватится за бедра и начнет монотонно вдалбливаться, получая удовольствие от того, что делает больно, от власти, от превосходства… Хватает тебя за сиськи, говорит какую-то похабщину, дергает за волосы, а потом просто кидает на пол, ставит на колени и засовывает свой прибор в рот… Уже представили картину, Отец?
Виллермо понял, что смотрит на Маддалену лишь тогда, когда до его сознания дошел вопрос. Увидев ее улыбку: победную, дерзкую, Виллермо осознал, что она уже знала ответ на свой вопрос.
Фантомная боль в руках не заставила себя ждать.
4.
Виллермо услышал стук каблуков и начал прислушиваться, чтобы убедиться в этом. Часы показывали глубокую ночь, что значило одно – раз в главном зале никого не было, когда он уходил – кто-то пришел и искал ночлег. Звук повторился, мысль, что ему это привиделось, исчезла, не успев даже закрепиться в сознании. Виллермо поднялся со стула и направился на шум.
Коридор к главному залу казался темнее и уже. Виллермо шел и не узнавал его: странные тени, похожие на силуэты танцующих людей, потерявших всякий контроль над своими действиями. Их движения казались резкими, хаотичными, быстрыми.
Виллермо успокоил себя, что это причудливые тени от огня. Что мартовский ночной ветер разбушевался сильнее обычного. Зайдя в молельный зал, Виллермо увидел, что кто-то быстро пробежал. Затем раздался смех. Девичий. Он отразился от каждой стены, казался где-то рядом и везде. Виллермо начал оглядываться, пытаясь понять источник звука, но вдруг услышал позади себя:
– Добрый вечер, падре.
Маддалена стояла без одежды, даже без обуви, и держалась руками за спинку скамейки, словно девица на пин-ап плакате сороковых годов.
Здравый смысл подсказывал Виллермо, что стоило отвернуться. Что стыдно смотреть на девушку, не являющуюся его женой, в таком виде. Пусть она сама призывно выгнулась в спине, пусть его взгляд так и цеплялся за небольшую грудь с отвердевшими сосками, изгиб в спине, поднятый зад.
– Тебе надо одеться.
– Или вам раздеться.
Найдя в себе силы на ответ в первый раз, Виллермо не нашел слов, чтобы парировать. Взгляд полностью сосредоточился на теле: оливковой коже, аккуратной груди, упругой попе, руке, которая потянулась ко рту.
Маддалена медленно, смакуя, облизнула указательный и средний палец, нагнулась раком, продолжая держаться другой рукой за спинку скамейки, и шире расставила ноги. Пальцы скользнули на лобок, раздвинули складки, коснулись клитора. Виллермо ощутил, что дыхание сбилось, что ноги сами подвели его ближе, что кровь прилила вниз, что его член затвердел и просился наружу.
Маддалена продолжала смотреть на Виллермо: дерзко, с вызовом, блеском в глазах. Виллермо увидел, что она вошла в себя, услышал стон.
Это было непристойно.
Мерзко.
Неправильно.
Виллермо запрещал себе смотреть, запрещал чувствовать возбуждение, запрещал желание подойти и овладеть, но не мог справиться. Он застыл и просто смотрел, получая постыдное удовольствие.