Мари Квин – Терпи и воздерживайся (страница 2)

Виллермо верил, что Неаполь более многолик по сравнению с другими итальянскими городами. Уютные площади, наполненные артистами и приятными запахами, сменялись хаосом, грязью и обшарпанными зданиями. Музыка уличных музыкантов, ароматы пиццы легко переплетались с громкой руганью, запахом никотина и выяснением отношений.

Первое, что говорили о Неаполе – это криминальны город, где нужно быть начеку, но тут же добавляли, что его культурная сторона росла. Администрация по мере сил развивала эту сферу, надеясь привлечь туристов, заманивая выставками, ярмарками, представлениями. Но обязательно предупреждала: нельзя никому давать свой фотоаппарат, прося сделать фото – убегут вместе с камерой. И это в лучшем случае. Повезет, если просто останешься без денег и ценностей.

Неаполь раздражал или очаровывал. Третьего не дано.

Виллермо город очаровал. Пусть он и не был идеальным. Пусть и имел свою темную сторону. Ему нравилось, что город походил на человеческую душу, в которой постоянно происходила борьба ее светлого начала и темного.

Виллермо спокойно добрался до церкви, наслаждаясь первыми по-настоящему теплыми лучами, и приступил к работе. Такие дни проходили тихо, но деятельно. Под конец дня он обычно садился перед изображением Девы Марии, читал вечернюю молитву и со спокойной душой уходил домой. Но неожиданно все изменилось.

Маддалена появилась в его жизни восемь месяцев назад. Юная душа, потерявшая ориентир. Виллермо узнал, что она выросла в Скампии, самом криминальном районе города. Окраина Неаполя. Даже полицейские патрули старались не соваться туда лишний раз.

Узнав об этом, Виллермо удивился, что каждую неделю она проделывала такой путь до церкви. Маддалена громко засмеялась. Ее смех наполнил все пространство: звонкий, громкий, почти детский. Она успокоилась и заверила, что давно сбежала из Скампии. Что ей помог добрый человек.

Виллермо сомневался: можно ли назвать сутенера добрым человеком. Проституция вне Скампии наверняка была безопаснее, чем там, но делало ли это Алонзо Пеларатти тем, о ком можно было говорить такие слова?

Это была ее первая исповедь. Виллермо потом думал об этом всю прогулку, а после – ночь. Утром он пришел к выводу, что социальная сирота просто не могла знать, что такое настоящая доброта, и принимала за нее то, что ею не являлось.

Ему стало еще больше жаль ее. Пути Господни неисповедимы, так что не зря Маддалена попала в его церковь. Значит, именно он должен ей помочь.

Но ничего не бывает так просто.

Мать предупреждала его о таком. Всем на пути попадаются испытания силы духа, веры.

Маддалена – это его испытание. Когда она впервые заговорила о том, что с ней делали клиенты, Виллермо даже немного покраснел. Их было двое, они занимались ею по очереди, а потом просто смотрели, как она ласкала себя, похотливо извиваясь на кровати.

– У вас когда-нибудь был секс втроем, Отец?

До этого она говорила спокойно, словно на приеме у психотерапевта, пересказывая свой день, и Виллермо удивился столь дерзкому вопросу, заданному громче.

– Я дал обет безбрачия.

– А до обета?

– Блуд считается грехом, дитя мое.

– Значит, вы – девственник?

Виллермо уловил в интонации игривые нотки и внимательнее посмотрел в окошко, разделяющее их. Маддалена уставилась прямо на него. В ее глазах был странный блеск, словно кошка нашла себе игрушку, но еще не понимала, влетит ли ей от хозяина, если она начнет играться, поэтому делала это еще аккуратно.

– Я не грешу, – сдержанно ответил Виллермо.

Маддалена некоторое время молчала, а затем твердо произнесла:

– Я вам не верю.

Виллермо удивился. Чем он уже успел заслужить недоверие в силе своей веры?

– Чем я заслужил такое недоверие?

– Я видела вас. Вы выглядите, как модель нижнего белья Кельвин Кляйн. Слабо верится, что это тело никогда не пускалось в дело.

– Тело – это храм Божий. Есть нечто большее, чем слабость перед соблазнами.

– Но вы и против брака.

– Я такого не говорил. Брак – это прекрасное соединение двух душ, которые решили провести вместе жизнь, которые настолько любят друг друга, что хотят вместе состариться. Но я сделал другой выбор. Путь, по которому я иду, подразумевает, что жизнь сосредоточена на служении Богу.

– И как оно?

Виллермо уловил в голосе Маддалены скептические нотки, говорящие о том, что она все еще не верила в искренность его слов.

– Этот путь мне по душе.

– Бог не согреет вас в постели, падре. Не доведет до оргазма. Не заставит кричать ночью и драть простынь. Не приготовит бульон, если вы заболеете. Не будет смеяться над глупой комедией. Если вы не какой-нибудь фанатик-извращенец, конечно. Были и такие.

– Я не говорил, что это легкий путь. Но это необходимость ради достижения высшей цели.

– Это звучит очень грустно. Я думала, что моя жизнь – дрянь, но ваша – это новый уровень уныния. Что вы вообще видели? Кроме церкви.

Виллермо ответил, что для него впечатлений было достаточно, но вопрос из головы не ушел. Он вспомнил мать, вспомнил все свои учебные заведения, свои дни в церкви, в которой все-таки осел и проработал уже достаточное количество лет. Вся его жизнь крутилась вокруг этого, но ведь так и должно быть?

Маддалена хмыкнула, но промолчала, а после просто продолжила говорить о своих грехах.

Время шло. Маддалена себе не изменяла. Она приходила в пятничный вечер и говорила только с ним, не желая открываться кому-либо еще. Виллермо всегда принимал ее. Кто он такой, чтобы отказать заблудшей душе, которая искала путь к спасению? Он даже привык к ее разговором, решив, что она просто не умела по-другому благодарить. Ее тело – это валюта, которую она привыкла разменивать. Нет смысла осуждать человека за то, во что неблагополучная жизнь заставила его поверить. Надо лишь указать верный путь.

В вечера исповеди Маддалены Виллермо обычно занимался бумагами, ожидая ее. Учетная книга пожертвований прихожан, планы, мероприятия. Виллермо смотрел на столбик из цифр, написанный округлым размашистым почерком, и понял, что у него никак не получалось сосредоточиться.

Ладони были влажные, а лоб как будто полыхал в огне. Виллермо чувствовал себя так, словно в его висках появился маленький дятел, который беспощадно отбивал только ему известный ритм. Виллермо сильнее сжал ручку, надеясь, что этот жест вернет ему контроль, но ощутил только большее раздражение.

Он почти швырнул ручку на учетную книгу, отодвинул стул от стола и принялся массировать виски.

Дождливый мартовский Неаполь. Что еще можно было ожидать сейчас? Конечно, он подхватил простуду. Завтра непременно станет лучше.

А сейчас, услышав женский голос, эхом распространившийся по храму, который звал его, Виллермо быстро поднялся, игнорируя тот факт, что все в груди потяжелело.

3.

– Почему этот мир такой гнилой?

Сегодня Маддалена после формальной констатации, что она согрешила, начала без каких-либо вступлений, сразу спросив по сути. Ее голос прозвучал так нетерпеливо, что Виллермо подумалось – этот вопрос засел в ее голове достаточно давно. Нотки детской требовательности лишь подтверждали мысль.

– Что ты подразумеваешь под этим, дитя мое? – спокойно спросил Виллермо, украдкой взглянув на Маддалену.

В висках все еще стучало, на обложке маленькой потрепанной Библии в его руках оставались влажные пятна пота. Виллермо подумалось, что у него жар. Когда он был ребенком, мать обычно ходила на рынок, чтобы купить свежие лимоны и апельсины у знакомых ей продавцов. Дома она разводила яблочный домашний уксус для противовоспалительного средства. Сейчас этим он занимался сам.

– Потому что так и есть, – спокойно отозвалась Маддалена, констатируя очевидный для нее факт. – Я ложусь под всяких огров, чтобы заработать, пытаюсь как-то даже правильно жить: не убей, не укради и все такое, но больше всего денег, власти и извращений почему-то именно у гнилых людей. Так в чем смысл?

– Им воздастся на суде Господнем за все грехи.

– Да-да – ваш любимый ответ, – отмахнулась Маддалена. – Но… задумайтесь, падре: после смерти у нас уже все будет, но что-то материальное нужно нам здесь. Я сейчас даже не о чем-то вроде последнего смартфона или спортивной тачки, а о продуктах для семьи, крыше над головой, приличной блузке и туфлях, чтобы сходить на собеседование. Но при этом у нас безработица, жадные чиновники. Если ты хочешь нормально жить, то честно это сделать сложно. Почему этот мир должен быть гнилой, а даже самые простые вещи получить может быть так сложно? Это какой-то извращенный квест ради мифического лучшего будущего. Я за реальность. Здесь и сейчас.

– Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу, – ответил Виллермо. – Мы не всегда понимаем его пути, знаки и испытания, но пройти их поможет вера, что все это во благо.

– Хотите сказать, что пробка в моей заднице – это во благо? Таков мой путь, предначертанный Богом?

В голове Виллермо возник диссонанс. Вопрос был в духе Маддалены. Вопрос был из разряда тех, которые он игнорировал. Только в этом случае вопрос был задан слишком серьезным голосом, а ответ Маддалену явно интересовал. Виллермо буквально чувствовал кожей ее взгляд, ее интерес.

– Я сказал «любящим Бога». Вы хорошая католичка?

Маддалена хмыкнула и замолчала. Виллермо почувствовал небольшую победу от этого. От того, что ему удалось спросить что-то, на что быстрый ответ она дать не смогла. Губы невольно растянулись в улыбке, но по рукам тут же пронеслась фантомная боль.