Мари Квин – Терпи и воздерживайся (страница 1)
Мари Квин
Терпи и воздерживайся
1.
Ранняя весна в Неаполе особо не радовала. Дождь шел уже третий день: то лил, словно собирался обрушить все осадки на головы людей, то как будто давал поблажку, передышку и стихал, превращаясь в противную изморось.
Пусть дни под конец марта становились уже теплее, вечером значительно холодало. Отец Виллермо Клементе вышел из церкви Сан-Фердинандо и сделал глубокий вдох, позволяя прохладному воздуху проникнуть в легкие и распространиться по телу.
Площадь Триесте и Тренто уже не была такой многолюдной. Местные расходились по домам, немногочисленные туристы еще гуляли, но явно собирались последовать примеру неаполитанцев. Отец Виллермо с интересом наблюдал за людьми несколько секунд, затем раскрыл зонт и, обходя лужи, отправился на прогулку.
Детская привычка, привитая матерью, не забылась и в тридцать четыре. Синьора Мариса Клементе выводила его в любую погоду, в любом настроении. Они надевали то, в чем обычно ходили на воскресные службы: она – длинное платье или юбку, блузку, он – рубашку и брюки, затем неспешно прогуливались. Мариса слушала отрывки из Библии, которые Виллермо должен был выучить, и каждый раз, если он говорил какое-то слово неверно, хмурилась, сильнее сжимала его руку и говорила, что виной всему его лень и неспособность расставить приоритеты.
Весь остаток вечера и следующий день Виллермо проводил в зубрежке, а вечером снова рассказывал отрывки матери на вечерней прогулке. Сначала Виллермо это не нравилось. Он хотел играть с другими детьми, с завистью глядя на соседских мальчишек, которые играли в футбол и смеялись над ним, когда вечером он проходил с матерью. Он однажды сказал это ей. Сказал, что хотел бы тоже поиграть. Сказал, что хотел бы больше времени проводить со сверстниками. Сказал, что хотел бы носить футболки с супергероями и джинсы, а не потеть в рубашке и брюках со стрелкой.
Мариса Клементе произнесла это с таким презрением, что Виллермо стало стыдно. Он хорошо жил. У него была мать. У него была крыша над головой. У него была еда. У него была возможность читать, получать образование. Кому-то и этого не дано. И вместо того, чтобы довольствоваться этим, он думал о футболке с Человеком-пауком и игре в футбол во дворе.
Стыдно!
Позорно!
Недостойно ученика католической школы и сына Марисы Клементе – образцовой прихожанки с самыми вкусными бискотти, которые она приносила на воскресную мессу!
Прогуливаясь сейчас по площади, Виллермо думал о дне, подходящем к концу. Подумал о матери, которая не зря заставляла его учить, заниматься. Он был лучшим учеником в церковной школе. Он окончил семинарию. Он принял сан. Он делал доброе дело, помогал людям. Получилось ли у него все это без нее? Без ее строгого воспитания и наказаний? Нет. Конечно, нет. Его бы одолели лень, похоть, зависть. Он бы не смог стать хорошим. Стал бы грешником, недостойным любви Бога.
Сейчас Виллермо был согласен со всеми словами матери. Сейчас он был ей благодарен. Сейчас он был готов к борьбе.
Маддалена приходила стабильно раз в неделю. Стабильно приходила на исповедь к нему. Стабильно рассказывала о своих буднях в самой древней профессии. Стабильно выкладывала слишком много подробностей, которые были ему ни к чему.
Виллермо принимал ее за еще одно испытание его веры. Его не обманывало ее лицо с немного пухлыми щеками и ямочками, обрамленное темным каре, не обманывали детские черты, не обманывал невинный взгляд. Маддалена была потерянной душой, которая не осознавала свои действия, поддалась дьявольским мыслям, искушая его, и нуждалась в наставнике и свете.
Виллермо был не против, но с каждым разом разговоры с ней давались все тяжелее. С каждым разом греховных мыслей приходило все больше, а он снова вспоминал себя мальчишкой, которого мать застала за рукоблудием.
Ему было тринадцать. Приятель со двора заметил, как он смотрел на рекламу, где была изображена девушка в нижнем белье, и поделился способом снять напряжение, перед этим посмеявшись над его неопытностью, но потом добавил, что все так делают.
Виллермо инстинктивно сжал пальцы в кулаки, словно снова почувствовал, что мать отлупила его руки линейкой, и вдохнул прохладный воздух. Маддалена – это просто испытание, с которым он сможет справиться. И он сделает это, какие бы искушения она ни придумала на сегодня.
Она всегда приходила вечером, когда уже темнело. Виллермо уже закончил с обычными делами, сидел в исповедальне и ждал, когда дверь через стенку скрипнет, когда в небольшом окошке силуэт мелькнет, когда он почувствует запах никотина, а потом услышит девичий голос.
В этот вечер Маддалена задерживалась. Виллермо взглянул на часы несколько раз, невольно задумавшись, что могло произойти. А произойти в жизни, которую вела Маддалены, могло многое, причем скорее плохое, чем хорошее. Мысли уже начали вариться в не самом приятном вареве, но дверь все-таки заскрипела.
– Простите меня, Отец, ибо я согрешила…
Тихий девичий голос дрогнул. Виллермо узнал его и мельком взглянул в небольшое окошко. Голос определенно принадлежал ей, но нотка волнения, страха ему не понравилась.
– Когда в последний раз ты была на исповеди, дитя мое?
– Вы знаете, падре. Я хожу только к вам.
Голос прозвучал более привычно. Виллермо внимательнее посмотрел на Маддалену. Он видел ее профиль, видел опущенные плечи и голову. Что-то все равно ему не нравилось в этой картине, но нащупать что-то конкретное не получалось. Внутри все начало зудеть от раздражения на себя. Пытаясь отделаться от этого ощущения, словно от назойливой мушки, Виллермо хотел задать свой следующий вопрос, но Маддалена его опередила:
– Этот придурок принял четки за анальные бусы.
Маддалена подняла руки, показывая четки, о которых и зашла речь.
– Предложил использовать. Они просто выпали у меня из сумки… Святоша чертов… Ведь ходит к вам каждое воскресенье со своей женой и детьми… а сам подкладывает под меня зеркало, чтобы видеть, как я кончу, и просит засунуть четки в зад. Он даже завелся, когда понял, что именно у меня в руках…
Виллермо посмотрел на потолок, отгоняя от себя слишком яркие образы, которые возникали каждый раз, когда Маддалена говорила.
– Все… все пошло немного не так… И… мне нужен приют. Ведь… еще можно просить приют, Отец Виллермо? Я… он и раньше был свиньей, но в этот раз…
Виллермо заметил, что голос Маддалены опять дрожал, дрожал сильнее. Он услышал всхлип, нервный смех и почувствовал, что внутри все снова начало зудеть, словно куча мелких насекомых беспорядочно передвигались по нему всеми своими лапками.
– Я не хотела… я, но…
Маддалена сорвалась на плач: тихий, усталый, безнадежный. Виллермо понял, что сейчас не дождется ответа. Он вышел из комнатки и направился к соседней двери.
Маддалена была довольно миниатюрной. Хоть ей было слегка за двадцать, она все еще походила на нескладного подростка. Сейчас она казалась еще меньше, когда закрыла лицо руками, вся скукожилась, словно хотела вжаться в себя, и забилась в угол.
Виллермо вдруг заметил, что юбка на ней порвана, что она босиком, что вымокла вся до нитки под дождем. Но больше всего его испугали пятна крови на майке, на юбке.
– Я не хотела, Отец Виллермо, не хотела…
2.
Двумя неделями ранее
– Доброе утро, Отец Виллермо.
– Доброе утро, Леон.
Виллермо зашел в пекарню и приветливо улыбнулся ее хозяину – старику Бьяджо, который уже начал суетиться, чтобы дать Виллермо свежий хлеб. Запах свежеиспеченной выпечки уже полностью завладел пекарней, смешиваясь с ароматом кориандра, корицы и крепкого кофе, который наверняка варила супруга Леона.
– Самая свежая выпечка, падре, – с улыбкой заверил Бьяджо, отдавая сверток.
Виллермо благодарно кивнул и пожелал хорошего дня.
Выйдя из пекарни, Виллермо направился по своему обычному маршруту к церкви через площадь Тренто и не без улыбки взглянул на художников. Скорее всего, они приехали на традиционный мартовский сбор.
Неаполь был его родным городом. Виллермо привык к его улицам, привык к улыбчивым хозяевам небольших магазинчиков, привык к тому, что в городе была особая атмосфера, которая открывалась далеко не каждому.
Неаполь для Виллермо был таким: дружелюбным, пахнущим свежим хлебом и специями, наполненный приятными мелочами, которые заставляли его вспомнить о городе что-то, что заставляло улыбнуться.
Виллермо знал и другой Неаполь. Слушая исповеди прихожан, работая в приютах, помогая людям, Виллермо порой все еще удивлялся тем трудностям, через которые Господь заставлял проходить людей, но вера в то, что Господь не посылает испытание не по силам, лишь укреплялась.