Мари Квин – Остаться журналистом (страница 7)
— Ты ведь ждала меня тут, — с нажимом произношу я.
Давай же, Валерия, не сворачивай на половине пути...
— Да, но... — голос срывается. Она шумно выдыхает, будто пыталась удержать воздух в легких слишком долго. Плечи опускаются, словно она сбрасывает невидимый груз.
Я не отвожу взгляда. Молчаливое давление работает лучше вопросов. Я даю ей понять: назад дороги нет. Сейчас она либо расскажет мне все, либо уедет в Кали с чувством вины, которое будет съедать ее хуже любой угрозы.
— В Лос-Мартирес13[13]есть бар, — наконец выдавливает она, глядя куда-то поверх моего плеча. — Я должна была там работать. Администратором. Помогать одной девушке с текучкой. Закупки, наличка, графики...
Я киваю. Лицо каменное, хотя внутри все сжимается в тугой узел. Лос-Мартирес. Центр города. Гнилое сердце Боготы.
— Но... — она теряется, виновато смотрит на свои руки, сжимающие лямку сумки. — Я понимала, чье это место. Под кем там ходят. Думала, смогу просто закрывать глаза. Делать вид, что не вижу, кто заходит через черный ход. Всех этих детей. Не смогла.
Она делает паузу, сглатывает, будто слова царапают горло.
— Тогда я и наткнулась на Хоакина. Случайно. Он убедил меня рассказать все как есть. Про бар. Про людей. Про подростков, которые там постоянно находятся. Верил, что сможет написать громкий материал про это. — Ее голос становится совсем тихим. — Но они узнали.
В этот момент в ее взгляде вспыхивает настоящий животный ужас. Валерия всхлипывает, прикрывая рот ладонью, но я вижу не только страх. Я вижу ложь. Или, по крайней мере, недосказанность. В этой истории есть изъян, который режет глаз, как свежая царапина на лице.
— До тебя бы тоже добрались, если бы узнали, — уверенно произношу я, не давая ей времени на передышку. — Если они знают, что ты говорила с Хоакином, ты была бы следующей. Телом в больнице. Или трупом в канаве. А ты ходишь сюда. Открыто.
Валерия замирает, будто я только что зарядила ей пощечину. Воздух в лестничном пролете становится тяжелым, статичным. Теперь в ее глазах не просто страх за свою жизнь. Там паника разоблачения.
— И зачем так рисковать? — продолжаю я, наступая. — Зачем ходить к человеку, который уже ничего не скажет, и подставлять себя? Чтобы проверить, не очнулся ли он? Или чтобы убедиться, что он не расскажет лишнего, если придет в себя?
Кажется, я задала правильный вопрос. Даже больше — кажется, я уже знаю ответ. Пазл складывается слишком ровно. Бар. Информатор. Нападение. Выживший свидетель.
—
Валерия отшатывается от стены, будто от меня исходит жар. Ее лицо бледнеет еще сильнее, если это возможно. Она открывает рот, чтобы возразить, но звука нет. Только тихий, сдавленный стон. И в этом молчании — признание.
— И теперь не можешь жить сама с собой, — продолжаю я, вбивая последний гвоздь в ее хрупкие оправдания.
Валерия молчит. Опустив голову, она кажется еще меньше, чем есть на самом деле. Смотрит в пол, будто там можно найти ответ, который спасет ее душу.
Я же... тоже теряюсь. Не знаю, как продолжить этот диалог. Да и какие слова тут будут уместны? Что я могу сказать ей такого, чего она сама не знает о себе? Обвинять? Прощать? В этом бетонном колодце лестницы наши моральные дилеммы кажутся роскошью.
— Все вышло из-под контроля, — произносит она, наконец. Голос еле слышен. — Ты же знаешь... Ты знаешь, кто на самом деле владеет этой страной. Я... я притворилась, что выяснила, кто он и... все рассказала.
К сожалению, действительно знаю. Понимаю слишком хорошо.
Валерия была бы полной дурой, если бы не боялась. Страх в этой стране — не слабость, а инстинкт выживания. То, что творят эти бандиты... Пытки, исчезновения, безымянные могилы в пригородах. Это не страшилки для туристов. Это наша реальность. Легенды криминальных кругов, написанные кровью обычных людей.
Я смотрю на ее дрожащие руки и понимаю: она не злодейка. Она просто испуганная девочка, у которой не получилось стать героем. Которая попыталась выжить любой ценой. Но цена ее выживания — жизнь Хоакина. И это меняет все. Понимание не приносит облегчения.
Вздыхаю, чувствуя вкус пыли и безысходности. Снова прокручиваю наш диалог в голове, цепляясь за детали, как утопающий за соломинку. И вдруг застреваю на ее словах о работе. Бар. Доступ. Люди.
— А ты можешь рекомендовать меня на свое место? — спрашиваю я. Вопрос вырывается неожиданно даже для меня самой.
Валерия смотрит на меня, как на сумасшедшую. И это вполне оправданно. Я и сама себе сейчас кажусь ненормальной. Но, наверное, в этом и есть главное отличие таких журналистов, как я. Как Хоакин. Мы все немного безумны. Иначе в такой работе нельзя. Нельзя оставаться нормальным, когда вокруг столько гнили, и при этом ждать, что мир станет лучше от твоих статей.
Тем более сейчас, когда дело уже не только в правде. Мне нужно завершить дело Хоакина. Войти туда. Узнать все. Даже если для этого придется занять место того, кто его предал.
Глава 5.
Тогда, в разговоре с Валерией, когда эта мысль только посетила меня, план казался менее безумным. Но сейчас я стою напротив бара, через улицу, и чувствую ужас просто от энергетики этого места.
Лос-Мартирес всегда жил своей жизнью. Здесь время застыло где-то между колониальной эпохой и современными разборками. Узкие улицы, брусчатка, выбитая грузовиками, здания с облупившейся штукатуркой, где за каждым окном может скрываться дуло.
Бар называется «Ла Эскина». Уголок. Ироничное название для места, которое находится на перекрестке всех темных путей города. Фасад выглядит так себе. Кирпичная кладка почернела от времени и выхлопных газов. Единственное окно затянуто плотными шторами изнутри, хотя на улице еще светло. Над дверью мигает неоновая вывеска с названием, одна буква «L» перегорела, так что читается как «а Эскина». Звучит как диагноз.
Дверь массивная, металлическая, с глазком. Рядом — камера наблюдения. Она не замаскирована. Висит открыто, напоминая: мы видим тебя. Ты уже под прицелом.
Ветер поднимает пыль с мостовой. Мимо проходит мужчина в спортивном костюме, внимательно смотрит на меня. Я отвожу взгляд, делаю вид, что проверяю телефон. Сердце колотится где-то в горле. Но назад пути нет. И я перехожу улицу.
Дверь поддается не сразу. Внутри царит полумрак, витает табачный дым. Глаза привыкают медленно. После яркого дневного света улицы помещение кажется погруженным в вечные сумерки. Воздух вязкий. Пахнет жареной курицей, пивом, кофе и едким табаком. Здесь нет запаха пыли или затхлости, но и стерильностью не пахнет. Чувствуется рука уборщицы: полы подметены, столы протерты, но лак на столешницах местами содран до дерева, а винил на стульях потрескался от времени. Здесь время не застыло, оно течет лениво, как патока.
Интерьер простой, без претензий. Вдоль стен — ряды деревянных столов и стульев с мягкими сиденьями, которые видали лучшие времена. На полу — обычная плитка, местами потрескавшаяся, но относительно чистая. В углу работает старый кондиционер, шумно гудит и плюется холодным воздухом. По телевизору в углу без звука показывают футбол, картинки мелькают, освещая лица посетителей синеватым светом. Музыка играет тихо, какая-то сальса, ритмичная, но заезженная, создающая фон для разговоров.
Барная стойка тянется вдоль дальней стены. Дерево темное, потемневшее от времени и тысяч локтей. За ней — мужчина за тридцать. Широкоплечий, с короткой стрижкой и шрамом, пересекающим левую бровь. Он протирает бокал тряпкой. Его взгляд направлен на меня. Этот человек видел, как я вошла. Теперь он следит за мной, за каждым шагом к нему, а я чувствую липкий страх от его взгляда.
...