Мари Квин – Остаться журналистом (страница 4)
— Три перелома. Внутреннее кровотечение. Черепно-мозговая. Хоакин в реанимации. Врачи говорят, что травмы серьезные. У него пробита голова.
Хватаюсь за спинку стула, чтобы не упасть.
Во взгляде Клары — обвинение. Чистое, незамутненное. Ей слишком больно за брата, и этот яд нужно куда-то девать, поэтому она выливает его на меня. На ту, кто стоит рядом, кто из той же профессии.
И я не могу ее винить. Это ее младший брат. Пусть разница в возрасте между ними всего несколько лет, но Клара всегда относилась к Хоакину как к еще одному своему ребенку. Она защищала его, кормила, ругала за поздние возвращения, пыталась уберечь от самого себя.
У Хоакина ведь нет никого другого. Ни жены, ни детей. Его единственная семья — это мы, его коллеги, и его бесконечные статьи. Он вечно носится со своими расследованиями, жертвуя личным ради общественного. Отдает жизнь за строки, которые кто-то прочтет за утренним кофе. И теперь Клара смотрит на меня как на соучастницу этого жертвоприношения.
— В какой он больнице? — интересуюсь я, зная, что Кларе не нужны слова утешения от меня. Она хочет, чтобы я убралась. Чтобы ничто сейчас не напоминало ей о журналистике.
— Южный госпиталь, — глухо отзывается Клара.
— Спасибо.
Не успеваю договорить. Клара уже отворачивается, будто мое присутствие физически жжет ей кожу. Слышу тихий, сдавленный всхлип. От этого звука внутри все сжимается, становится тяжелее дышать.
Механически смотрю на часы. Без десяти восемь. Наверное, в больницу ехать уже поздно. Да и в реанимацию пускают только ближайших родственников, а не бывших коллег, которые сбежали за океан.
Но все равно попытаюсь. И...
Смотрю, как вздрагивают плечи Клары под тонкой тканью блузки. Вопрос жжет язык, но я не знаю, стоит ли его задавать. Сейчас любое неверное слово может стать искрой в пороховой бочке.
Словно почувствовав мое колебание, Клара резко поворачивается. Ее взгляд нетерпеливый, колючий. Кажется, она сдерживается из последних сил, чтобы не сорваться, чтобы не ударить меня. В ее глазах читается желание найти виноватого, и сейчас я — самая удобная мишень. Но если цена ответа — пощечина, я готова принять ее.
— Ты знаешь, с кем он должен был встретиться в тот день?
— Нет, — фыркает Клара, отводя глаза. — При поступлении в больницу при Хоа не было никаких вещей. Телефона, ноута, даже его блокнота. Полиция говорит, что это было ограбление.
В ее голосе проскальзывает нервная усмешка. Горькая, ломаная. Так жестоко не грабят даже в Боготе.
— И... — Клара замолкает, затем снова смотрит на меня, внимательнее, будто взвешивает, стоит ли говорить это: — Мне кажется, здесь кто-то был. В квартире. Не знаю точно... Когда я пришла сюда... У Хоакина, конечно, всегда бардак, но...
Она обводит рукой комнату. Я понимаю, о чем она. Беспорядок хозяина и беспорядок чужака — это разные вещи. Чужого в доме чувствуешь кожей, даже если ничего не пропало.
— Ты сообщала об этом полиции? — спрашиваю, хотя заранее знаю ответ.
Усмешка Клары понятнее любых слов. Что сообщить? Мне кажется, в квартире моего брата кто-то был?
— Понятно, — хмыкаю я.
В голове продолжают лихорадочно вертеться шестеренки: банды, тренированные подростки. И в этот момент понимаю: полиция закроет дело через неделю. Клара не будет копаться в этом. Хоакин без сознания. Если я хочу узнать, кто тот таинственный информатор и за что Хоакин попал в реанимацию, разобраться придется мне. Самой.
Но изменится ли что-то в этот раз?
— Я могу осмотреться в его спальне? — осторожно спрашиваю. — Возможно, он оставил какие-то записи... Черновики.
Взгляд Клары меняется. В нем появляется что-то новое, помимо боли и злости. Она смотрит на меня как на сумасшедшую. И, наверное, в этом есть логика. Но потом в ее глазах вспыхивает искра безнадежности. Она словно убеждается, что я, как Хоакин. Чую что-то. И иду, несмотря ни на что. И никакие слова не убедят меня в обратном, даже если на пути я пойму, что это путь в могилу.
Все-таки это действительно болезнь. Чертово психическое расстройство. Или даже сумасшествие. Ведь… кажется именно такое определение, когда ты делаешь одно и тоже, надеясь на иной результат.
— Осмотрись, — устало выдает она.
Благодарю ее, наконец, спрашиваю, могу ли чем-то помочь, но Клара лишь мотает головой.
— Мне ничего не нужно, — тихо говорит она, не оборачиваясь. — Просто найди то, ради чего его чуть не убили. И сделай так, чтобы это не было зря.
Глава 3.
Спальня Хоакина похожа на комнату подростка, а не взрослого мужчины.
На стенах — постеры. Выцветшие распечатки любимых групп десятилетней давности. Один угол украшен картой Средиземноморья — мечта, которую он откладывал каждый год.
Кровать узкая, металлическая, скрипучая. Постельное белье смято, одеяло сбито в ком на полу. Здесь не спят, а валяются. На стуле у окна — гора одежды: джинсы, футболки, пиджак, который он надевал только на важные встречи. Все свалено в одну кучу.
На полу — книги. Прямо на ламинате. Стопки высотой до колена. Комиксы, переплетенные с серьезной литературой по политологии. «Хранители»11[11]лежат рядом с трудами по кризисам в арабских странах. Детство и работа, перемешанные в единый хаос.
Прохожу по комнате и нервно усмехаюсь. Как же странно сейчас быть здесь. Поворачиваю голову. Прикроватная тумбочка завалена хламом. Пачка сигарет, две зажигалки, блокнот с вырванными страницами, стакан с водой, в котором плавает муха.
Беру блокнот, включаю основной свет и всматриваюсь в отпечаток старых записей, как в каком-нибудь детективном сериале.
Если тут кто-то действительно был, то наверняка не стал бы тратить время на вырывание листов.
Кладу блокнот на место и задумываюсь: что же я хочу здесь найти? Сажусь на стул Хоакина и делаю медленный круг, внимательно осматривая комнату.
Он скрипит под моим весом. На секунду закрываю глаза, представляя, как мой друг сидит здесь ночью.
Открываю. Взгляд скользит по столу. Здесь царит контролируемый беспорядок, понятный только Хоакину. Среди пустых кружек и огрызков карандашей лежит диктофон и жесткий диск.
Так... если бы сюда вломились с целью узнать что-то по работе, то такие вещи бы взяли сразу. Или искали что-то определенное?
Не могу ответить на этот вопрос и продолжаю поиски. Начинаю с ящиков. Верхний открывается легко. Внутри — мусор: скрепки, старые чеки, пачки сигарет, зажигалки. Ничего полезного. Второй ящик тоже полон бумаги: счета, контракты, распечатки интервью. Здесь все аккуратно сложено.
Третий ящик заедает. Приходится дернуть ручку сильнее. Металл скрежещет, словно сопротивляется. Внутри, кажется, пусто, если не считать слоя пыли. Провожу рукой по внутренней стенке, ощупывая дерево, и натыкаются на неровность в углу. Скотч.
Поддеваю ногтем. Отклеиваю небольшой черный конверт, прилипший к днищу. Внутри — флешка. Никаких опознавательных знаков. Просто черный пластик.
Сжимаю ее в ладони. Сердце тут же бьется чаще.
И зачем-то оглядываю комнату еще раз. Теперь вижу следы, которых не заметила сначала. Книги на полке сдвинуты. Ковер у стола чуть завернут. Кто-то искал что-то до меня. Или сам Хоакин пытался спрятать это в спешке, понимая, что времени нет? Может, вторжения действительно не было? Но Хоакин его опасался и сам спрятал флэшку? Поэтому подобный бардак кажется Кларе чужим?
Кладу флешку в карман джинсов и задвигаю ящик.
У журналистов всегда есть копия информации. Какая-то подстраховка. И Хоакин явно понимает опасность расследования.
Выхожу из комнаты, слышу шум. Клара все еще что-то делает. Решаю больше не нервировать ее и вызываю такси до дома.
***
Флешка будто бы жжет карман изнутри, но я старательно это игнорирую. Смотрю в окно такси, наблюдая, как меняется город. Мы спускаемся с холмов Энгативы вниз, к югу.
Водитель молчит. Изредка оценивающе поглядывает на меня через зеркало заднего вида. Возможно, заметил, как я прижимаю руку к карману, будто защищаю что-то хрупкое и опасное. Убираю ее, скрещиваю руки на груди. Нельзя показывать страх. В Боготе страх — это запах крови для акулы.
Поездка тянется невыносимо долго. Каждый светофор, будто издевается. Но мы доезжаем. Такси замедляется у знакомого подъезда
— Приехали, сеньорита, — говорит водитель. Голос нейтральный.
— Спасибо.
Выхожу. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь морось, которая липнет к лицу. Приходит уведомление о списании денег за поездку, жду, пока машина уедет, вдыхаю прохладный воздух. Огни фар растворяются в темноте, и я остаюсь одна на пустой улице.
Где-то недалеко, как всегда, лает собака, шумит телевизор в открытом окне на первом этаже.
Иду к подъезду. Ключ уже в руке. Ноги сами несут меня, но не дохожу.
Вдруг слышу голоса. Мальчишеские. Смешок, обрывки фраз, звук чиркающей зажигалки.
Замираю. Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Рука автоматически тянется к карману, где лежит флешка.
Вглядываюсь в темноту угла. Там крутится группа подростков. Пятеро или шестеро. Все в похожей мешковатой одежде, капюшонах или кепках, лиц не разобрать. Они просто стоят, слоняются без дела. Обычное явление для вечера в Боготе. Тем более в моем районе, где молодежи нечем себя занять. Но сегодня все начинает казаться иначе.