Мари Квин – Остаться журналистом (страница 3)
— Как и все в Боготе, — слишком беспечно отзывается Хоакин.
И в этом есть правда. Опасность здесь — это климат. Это как влажность: ты не видишь ее, но чувствуешь кожей каждый раз, когда выходишь из дома. Но есть разница между опасностью, которая подстерегает на углу, и опасностью, в которую ты лезешь сознательно, без страховки.
— Не первое мое родео, Мендоса, — продолжает Хоакин, салютуя бокалом.
— Главное, чтобы не последнее, — вяло отзываюсь я, беря свой.
Глава 2.
Какие же убогие контрасты своей жизни ловлю этим вечером. Сегодня, наконец, я дошла за продуктами, немного убралась, разобрала вещи. Вся эта незатейливая рутина заставила меня гордиться собой, будто я совершила нечто невообразимое. А я всего лишь сварила кофе, вымыла полы и протерла пыль.
Но сейчас освещенная лишь холодным светом экрана ноутбука я сижу в темноте, читаю собственные старые статьи и понимаю, насколько смехотворна моя гордость.
За окном барабанит дождь. Мелкий и пронизывающий. Он не смывает грязь, а лишь размазывает ее по стеклу. Капли стекают длинными дорожками, искажая огни улицы внизу, превращая фары машин в размытые пятна. На кухне все еще витает аромат кофе и эмпанадас, которые я купила по старой памяти. Но вкус уже не тот, что в детстве.
Жуя остывший пирожок, я смотрю на экран. Там — архив. Папка «2017–2018». Файлы с названиями, которые когда-то казались важными.
Я уверенно писала об этом, думая, что словами, как скальпелем, можно вырезать опухоль коррупции. Верила, что если правильно подобрать факты, выстроить логику, добавить немного человеческой драмы, то система дрогнет. Я ездила в лагеря для перемещенных лиц, где дети спали на картоне, пока их родители надеялись на землю, которую у них отобрали. Брала интервью у матерей, чьи сыновья исчезли в белых фургонах, и печатала их слезы и боль на бумаге, надеясь, что кто-то в офисе с кондиционером прочтет это и устыдится.
Писала о политике так, будто это шахматная партия, где фигуры — это люди. Описывала схемы отмывания денег, связи между наркобаронами и сенаторами, тихие сделки в дорогих ресторанах. Мне казалось, что я обнажаю правду. Что я — голос безгласных.
Кликаю дальше. Статья о протестах в Кали. Фотография подростка с камнем в руке.
Но сейчас я понимаю, насколько в точку попала тем заголовком. В этом мире, когда завтра вся прежняя жизнь может рухнуть, терять уже действительно нечего. Особенно если и до этого у тебя и так было немного. Или почти ничего.
И глядя на эти строки сейчас, осознаю страшное. Это лишь набор букв, который не остановил ни одной пули. Не вернул ни одного исчезнувшего. Не изменил ни одного закона.
Мои репортажи становились вирусными на пару дней. Ими делились в социальных сетях, их обсуждали в университетах, цитировали оппозиционеры. А потом жизнь продолжалась. Те же люди умирали. Те же воры сидели в тех же кабинетах. Только обивка на креслах становилась дороже.
Закрываю файл. Экран гаснет, оставляя меня наедине с отражением в черном стекле. Усталое лицо, тени под глазами, такие же глубокие, как те ямы на дорогах Сан-Кристобаля.
Гордость за чистый пол и полный холодильник рассыпается в прах перед лицом этой цифровой могилы. Что я здесь делаю? Думаю, что смогу лучше? Что
Ничего подобного...
Наверное, это болезнь. Какое-то отклонение в психике у таких, как я и Хоакин. Мы просто не умеем иначе. Даже если пытаемся. Даже если каждый раз испытываем дикую боль.
Чертовы мазохисты, которые все равно упрямо прут к тому, что считают нужным.
***
Заснуть не получается. Сижу, поджав ноги под себя, и бессмысленно таращусь в документ с резюме.
Толку от этого занятия, конечно, ноль. Я перечитываю строчки о своем опыте, о наградах, о публикациях, и они выглядят как некролог профессии, которой больше нет. Да и в журналистике многое решают связи. Но я продолжаю скроллить сайты изданий. Прикидываю, где можно поработать на фрилансе, пока не найду хоть какое-то пристанище. Временная работа. Временная жизнь.
Странно, что Хоакин так ничего и не сообщает. Обещал держать в курсе, но тишина в мессенджере затягивается. Неужели настолько голяк? Или он просто погрузился в работу с головой? Встречи с информаторами, проверка данных... Одинаково возможны оба варианта.
Вздыхаю, отодвигая ноутбук. Экран гаснет, оставляя меня в полумраке. Тянусь за телефоном. Решаю напомнить этому трудоголику о себе. Часы на экране показывают первый час ночи. Для любого нормального человека это время сна. Но я знаю: у Хоакина нет такого понятия, как «режим дня». Его биологические часы давно сломались где-то между дедлайнами и погонями. Он может не спать до четырех утра, редактируя текст, и провалиться в мертвый сон в три часа дня прямо на клавиатуре.
Отправляю. Откладываю телефон на стол. Жду.
В тишине квартиры каждый звук кажется громким. Капает кран на кухне. Где-то далеко лает собака. Я смотрю на темный прямоугольник телефона и даже не знаю, какой ответ от Хоакина хочу получить.
***
Механический голос сообщает, что абонент не может ответить и переводит на голосовую почту. Если вчера я еще могла отмахнуться от молчания Хоакина, списав все на вечную занятость, то сегодня тревога уже больше дает о себе знать. Он упоминал встречу с информатором, поделился темой статьи, от которой веет не просто скандалом, а реальной угрозой.
Мое знание обстановки в Боготе тут же подкидывает множество вариантов, и все пугающие. Думаю о многом: начиная от банального ареста за какую-нибудь ерунду вроде просроченных прав до мысли, что бездыханное тело Хоакина уже лежит где-нибудь в подворотне Сьюдад-Боливара9[9], прикрытое старой газетой. В Боготе исчезают быстрее, чем остывает кофе. Особенно те, кто задает неправильные вопросы.
И к вечеру решаю воспользоваться своим безработным положением и еду к Хоакину, зная, что пусть он и трудоголик, но торчать в редакции ненавидит.
Энгатива10[10]немного лучше моего района. Здесь улицы шире, асфальт целее, а фонари горят чаще. Это спальный район среднего класса: бетонные коробки квартир, бесконечные ряды маленьких магазинчиков, закрытых ставнями на ночь. Здесь живут учителя, клерки, мелкие чиновники. Люди, которые верят, что если платить за страховку и не высовываться, то беда обойдет стороной. Но мы-то с Хоакиным знаем, что беда не смотрит на адресную прописку.
Такси останавливается у подъезда. Старое здание с облупившейся желтой краской. Хоакин снимал эту квартиру лет пять.
Поднимаюсь на четвертый этаж. Лифт не работает. Иду пешком, считая ступени. На площадке тихо. Только слышно, как гудят лампы. Подхожу к двери Хоакина. Зеленая, металлическая, с глазком.
Звоню. Долго.
Тишина давит сильнее, чем темнота на улице. Я уже собираюсь звонить во второй раз, когда замок щелкает. Цепочка гремит. Дверь приоткрывается.
На пороге стоит Клара, старшая сестра Хоакина. Я видела ее пару раз на днях рождения, всегда улыбчивую, шумную. Сейчас она не похожа на себя.
На ней мятая блузка, волосы собраны кое-как в пучок. Но главное — лицо.
Оно осунулось, словно с нее сошла вся жизнь. Веки опухшие, красные, явно от слез. Под глазами темные мешки, будто ее били. Она смотрит на меня не узнающим взглядом, словно я призрак.
— Сьерра? — голос хриплый, сорванный.
И мне становится страшно.
— Привет, — здороваюсь я.
Она молча отступает в сторону, пропуская меня. Дверь закрывается с хлопком. В квартире полумрак. Шторы плотно задернуты, свет горит только в коридоре и от торшера. Воздух спертый, пахнет валерьянкой. Я так и мнусь у двери. Хочу спросить: «Где он?», но слова застревают в горле. Не решаюсь. Вместо этого внимательно наблюдаю за Кларой.
Она проходит на кухню, не включая свет, и опирается руками о столешницу. Ее спина напряжена, будто она ждет удара. В этом напряжении читаю то, что Клара не говорит вслух. Вспоминаю ее пьяный голос на дне рождения Хоакина, три года назад. Она тогда налила вина и сказала через стол, глядя ему в глаза:
И сейчас, глядя на ее согнутую спину, я вижу, что эта ненависть достигла апогея, но смешалась с беспомощностью. В ее позе читается немое:
Тишина тянется невыносимо долго. Решаюсь пройти за Кларой.
— Его нет здесь, — наконец говорит она. Голос тихий, без эмоций, будто она зачитывает сводку новостей.
Я вздрагиваю. Она не дожидается вопроса и продолжает. Буквально выплевывает мне эту информацию в лицо:
— Он в больнице, — продолжает Клара, поворачиваясь ко мне. В ее глазах нет слез, только сухая, выжженная злость. — На него напали. Два дня назад. Когда он вышел из редакции.
У меня холодеют руки. Представляю темную улицу, силуэты, удары.
— Насколько серьезно? — выдавливаю я.