Мари Квин – Остаться журналистом (страница 2)
Воздух на улице густой, влажный. Здесь, на юге Боготы, высота ощущается иначе, чем на севере. Легкие снова сжимаются, но я делаю глубокий вдох и натягиваю капюшон на голову.
Иду вниз по склону. Путь лежит к маленькой лавке на углу. Колени слегка ноют. Вдруг вспоминаю, как резво, будучи детьми, мы с друзьями бежали по этой же дороге, когда сбегали с уроков покупать эмпанадас5[5]. Тогда угол казался непреодолимым спуском в большой мир. Сейчас это просто улица, где трещины в асфальте заросли мхом, а бордюры покрыты слоями старой краски.
До магазина еще квартал. Раньше здесь была пекарня. Запах свежего хлеба встречал тебя за полсотни метров. Теперь пекарни нет. Закрыто. На окне объявление о продаже, бумага пожелтела от солнца. Вместо хлеба — запах жареного масла из соседней забегаловки.
Вхожу в лавку. Колокольчик над дверью звякает лениво, будто ему тоже лень работать.
Внутри полумрак. Холодильники гудят натужно. За прилавком стоит мужчина, которого я не знаю. Не дон Хорхе, который продавал нам жвачки в кредит. Этот старше, глаза водянистые, лицо в глубоких морщинах.
— Что вам нужно, сеньорита? — голос хриплый.
— Кофе. Молотый. Яйца. Хлеб.
Вдруг до меня доходит, что нужно было составить список. Но... На завтрак продуктов хватит, за ужином встречаюсь с Хоакином. Возьму там что-нибудь с собой навынос.
И завтра или даже послезавтра уже можно будет подумать о списке продуктов.
Продавец медленно кивает,, будто каждое движение требует экономии сил. Его руки, покрытые пятнами и сеткой вен, привычно хватают продукты.
Расплачиваюсь. Выхожу. Дождь все еще идет.
Обратно идти тяжелее. Вверх по склону. Воздух становится разреженнее с каждым шагом. Легкие горят, но я не сбавляю темп.
На углу стоит патрульная машина. Белый цвет, синяя полоса. Двое полицейских курят, лениво опираясь на капот. Они не смотрят на меня, но я чувствую их взгляды на затылке. В Боготе ты всегда под прицелом. Либо преступников, либо государства. Разница лишь в том, какая форма у дула.
Дохожу до дома, поднимаюсь на третий этаж. Ключ скрипит в замке. Внутри снова тишина, но теперь она кажется менее враждебной. Ставлю пакет на стол, и кухня сразу оживает. Запах кофе, даже еще не сваренного, заполняет пустоту.
Включаю кофеварку. Пока вода нагревается, подхожу к зеркалу в прихожей.
Отражение смотрит на меня усталыми глазами. Темные круги, бледная кожа. Я выгляжу как человек, который видел слишком много и слишком мало спал.
К вечеру, конечно, было бы неплохо привести себя в порядок.
***
Такси везет меня на север, удаляясь от тяжелого воздуха Сан-Кристобаля. Чем дальше мы едем, тем ярче становится город. Здесь Богота носит другую маску. Кружевную, нарядную, дорогую. Неоновые вывески ресторанов отражаются в стеклах машин. Люди смеются громче, одеваются моднее. Здесь можно почти забыть о копоти на остановках Трансмиленио и о выстрелах, эхом разносящихся по югу. Почти.
Я приезжаю в небольшое кафе с кирпичными стенами и мягким светом. Внутри шумно, столики заняты. Официанты балансируют подносами, звон бокалов сливается с гулом голосов.
Хоакин сидит у окна. Я замечаю его сразу. Он листает что-то на телефоне, хмурясь, но стоит мне приблизиться, его лицо меняется. Тридцать три года. Он старше меня на шесть лет, но выглядит так, будто прожил куда больше, пока мы не виделись. Темные волосы слегка растрепаны, будто он постоянно проводит по ним рукой в моменты раздумий. Под глазами залегли тени — признак бессонных ночей из-за дедлайнов. На нем простая рубашка с закатанными рукавами, открывающими предплечья с несколькими шрамами — напоминаниями о том, что репортерская работа в Колумбии редко бывает безопасной.
— Сьерра! — Он вскакивает, отодвигая стул.
Мы обнимаемся крепко, по-настоящему. От него пахнет табаком, дешевым одеколоном и бумагой. Странный запах для ресторана, но это запах Хоакина. Запах новостей.
— Я не верю, что ты здесь, — он отстраняется, смотрит на меня своими живыми, слишком внимательными глазами.
Я тоже, Хоакин. Я тоже.
— Чудесно выглядишь, — продолжает он.
Улыбаюсь, вспоминая, как пыталась отгладить это несчастное черное платье. И привести свои кудрявые волосы в порядок. Никогда в жизни так не радовалась, что они едва дотягивают лопаток.
—Ты тоже, — присаживаясь, говорю я.
Мы заказываем ужин. Вино. И как только официант оставляет нас, я спрашиваю:
— Ну что? Как оно тут? По-настоящему. Не для новостей.
Хоакин кривит улыбку.
— Как на пороховой бочке, стоящей на вулкане. Ты же знаешь. Официально — демократия, свобода слова. Неофициально — если копнешь не туда, найдешь либо мешок для трупов, либо судебный иск на миллион долларов.
И это в лучшем случае. Родная Богота.
— А журналистика? — спрашиваю я, крутя ножку бокала. — Есть ли место для тех, кто еще верит, что слово имеет значение? Или все окончательно превратилось в пиар-отделы корпораций?
Хоакин вздыхает, откидываясь на спинку стула. Сложный вопрос. Понимаю. Но у меня не так много денег, чтобы долго сидеть без работы.
— Есть места, — Хоакин наконец откладывает телефон экраном вниз. В его взгляде появляется та самая искра, которую я помню по нашим совместным расследованиям. — Я закинул удочки знакомым. В пару независимых изданий, одно цифровое. Пока ничего конкретного сказать не могу. Будут контакты — буду держать в курсе. Думаю, завтра-послезавтра уже что-то скажу.
Он делает паузу, поднимает бокал, но не пьет, а просто смотрит на темную жидкость сквозь стекло.
— Расскажи немного об Испании. Как там? Какие приключения нашла?
Выполняю просьбу, зная, как Хоакин любит истории о других странах. В это время нам приносят заказ.
Официант ставит две керамические тарелки с чурраско. Стейк выглядит идеально: темно-коричневая корочка с четкими полосами гриля. Рядом лежат клубни папы криоллы6[6], посыпанные зеленым луком. Следом ставят салат из рукколы с вялеными томатами и стружкой пармезана. Листья свежие, хрустящие, покрыты капельками оливкового масла, которые сверкают в мягком свете ламп. И, наконец, корзина с хлебом — теплым, с хрустящей корочкой, от вида которой сразу текут слюнки.
— Приятного аппетита, — бормочет официант и исчезает.
Хоакин берет нож и вилку, но не приступает к еде сразу. Он смотрит на блюдо, будто оценивая его.
— Выглядит слишком хорошо для города, где половина населения не знает, что будет завтра, — тихо говорит он, внимательно осматривая еду. Дааа, Хоакина все еще Хоакин.
— Ешь, Хоа. Пока горячее, — усмехаюсь я, отпивая вино. Знаю, если начнем говорить на эту тему, то заночуем в ресторане.
Мы начинаем есть. Вкус мяса насыщенный. Вино мягко обжигает горло, расслабляя мышцы. На несколько минут воцаряется тишина, нарушаемая только звоном приборов и гулом ресторана. Это островок нормальности посреди хаоса.
И пусть секунду назад я опасалась заночевать в ресторане из-за болтливости Хоакина, все равно задаю ему вопрос, ответ на который непременно увлечет его.
— Над чем работаешь сейчас?
Хоакин тут же забывает о еде. Его взгляд загорается хорошо знакомым мне блеском. Тот самый огонь, который когда-то сжег наши нервы дотла, но заставил нас чувствовать себя живыми. Он откладывает вилку, края стейка так и остаются нетронутыми.
— Ты слышала о серии нападений в Усаке и Суба7[7]? — спрашивает он, понижая голос и не дожидаясь ответа, продолжает:— На прошлой неделе. Трое погибших, пятеро в реанимации.
— Криминальная хроника, — пожимаю плечами, не видя ничего удивительного. — В Боготе это обычный вторник. Пусть речь и не о юге. В чем сенсация?
— Обычно да. Но посмотри на детали, Сьерра. — Он наклоняется ближе, его руки лежат на скатерти, пальцы нервно барабанят по ткани. — Районы были выбраны не случайно.Удары нанесены профессионально. Под дых, в сонную артерию, перебивание сухожилий. Они не просто били, они выводили из строя. Как солдаты.
Я замираю. Кусок хлеба застревает в горле.
— Солдаты? Хоа, это шпана с мачете.
— Именно. Обычно такое рук банд малолеток. — Его голос твердеет. — Но не в этот раз. Они не орут, не требуют телефоны. Они работают группами. Прикрытие, атака, отход. Чистая работа. Никаких лишних следов. Полиция говорит о бандах, но патрульные на местах шепчутся о другом. Они говорят, что этих детей кто-то учит.
Вино вдруг кажется кислым. Я знаю эту историю. Слишком хорошо знаю. Колумбия давно использует детей как расходный материал. Сначала партизаны, потом парамилитарии, теперь наркокартели. Но если они вышли на улицы города с такой дисциплиной...8[8]
— Кто-то готовит армию прямо под носом у правительства, — произношу я вслух.
— Вот именно, — Хоакин кивает. — И самое страшное не сами нападения. А то, откуда они получают приказы. У меня есть зацепки, но... я пока копнул недостаточно глубоко. Но завтра, — продолжает он, и в его глазах мелькает тень страха, которую он тщательно прячет, — завтра у меня встреча с человеком, который будет приближен к месту, откуда они, возможно, получают приказы.
Внимательно смотрю на лицо Хоакина. Тридцать три года, а взгляд как у старика, видевшего слишком много смертей. Но в этом взгляде есть надежда. Огонь. Он верит, что мы можем это остановить. Или хотя бы показать миру.
Безумец.
— Звучит опасно, — не скрывая напряжения, произношу я.